Кристиан Беркель – Моя дорогая Ада (страница 14)
– Почему? Что она такого сделала?
– Ничего.
– Ничего? Но ведь за это не сажают в тюрьму. Нет, она должна была что-то сделать. Она преступница?
– Нет. Это только похоже на тюрьму. Лагерь, это… Тогда были… Что же, в школе вам ничего не рассказывают?
Я снова покачала головой.
– Гм… Ну… Лагерь, в смысле такие лагеря… Были тогда созданы французским правительством… Господи, детка, это все очень сложно и не слишком приятно, и, честно говоря, я не знаю, правильно ли делаю, что тебе об этом рассказываю, твоя мама может меня отругать, понимаешь?
– Мы не обязаны ей рассказывать.
– Но это будет уже почти ложью…
– Нет, секретом. Нашим секретом. – Я умоляюще на нее посмотрела. – Я люблю секреты. У нас с моей подругой Ушкой тоже они есть. Например, она рассказала мне, что Гитлер убил ее отца, потому что тот пытался его убить.
– Гитлер?
– Да.
– Он пытался убить Гитлера?
Она посмотрела на меня, будто я сказала нечто совершенно абсурдное.
– А как его зовут, ну то есть…
– Никак не могу запомнить его фамилию, такая длинная, с «фон» и «цу»…
– Дворянская?
– Думаю, да…
– Он имеет отношение к 20 июля?
– Что это?
– Ну… История тоже непростая… Было несколько очень храбрых людей, которые хотели убить Гитлера, пока он не завоевал… В общем, раньше… Тебе не рассказывали в школе про Клауса графа фон Штауффенберга?
– Графа фон что?
– Штауффенберга.
– Нет.
– Возможно, отец твоей подруги имел к нему отношение.
– Да, может.
– Ну, убийство, которое они так долго планировали, чтобы освободить мир от Гитлера, к сожалению, не удалось. Гитлер не пострадал. Ну, почти. А вот Штауффенберг и его сообщники были той же ночью расстреляны за государственную измену и покушение на убийство фюрера.
– Кто их расстрелял?
– Нацисты.
– За измену?
Мопп кивнула.
– Может, поэтому некоторые в школе называют Ушку дочерью предателя.
– Кто так говорит?
– Например, господин Хинц, наш учитель истории, и некоторые ученики.
– Поверить не могу. Учитель истории? Нет, Ада, они были отважными людьми и пожертвовали жизнями, пытаясь спасти Германию и всех нас от гибели.
– Но почему их тогда расстреляли?
– Потому… Потому что они хотели помочь таким, как твоя мама, помочь людям, которых отправляли в лагеря или даже убивали.
– Маму хотели убить?
– Знаешь, это просто ужасно… но… да.
– Мою маму?
Мне стало дурно.
– Но почему? Ты же сказала, она не сделала ничего плохого, значит, ее ведь нельзя наказывать? Нельзя же просто так взять и убить человека. Это грех. Смертный грех. Они не могли.
– Тем не менее.
С лица Мопп исчезло все веселье.
– Как же она тогда выбралась из того лагеря?
– Не знаю. Она никогда мне не рассказывала. Иногда мне кажется, она и сама не знает. Понимаешь, если человек не хочет о чем-то говорить, его желание нужно уважать. Возможно, ему требуется время.
– Вот почему никто об этом не говорит?
– Возможно. Знаешь, я никогда об этом не думала, но, возможно, ты права.
– Но если мама ничего не сделала, почему… В смысле, как тогда они могли ее запереть?
Мопп посмотрела мне в глаза.
– Твоя мама иудейка.
– Кто?
– Это было смертельно опасно. Они истребляли иудеев.
– Но я ведь католичка. И мама тоже.
– Предосторожность.
– Зачем?
– Чтобы с вами больше ничего подобного не случилось.
– Так мама правда иудейка?
– Да.
– А я? Кто я? Значит, я не католичка?
– И да, и нет.
– Иудейка и католичка… и аргентинка… и немка?
– Вроде того.
– Не понимаю.
– Да уж, понять непросто.
– Поэтому со мной никто не разговаривает?