Кристиан Бэд – «Персефона». Дорога в ад (страница 39)

У кого же спросить?

Кэп посмотрел на браслет: генеральский маячок был тусклым. Напиши он сейчас Мерису — ответа не будет, а через его голову — чревато.

Надо разгребать этот бред самостоятельно. И, видимо, возвращаться к утверждённым задачам рейда. Никакого «назад» не будет. Нечего расслабляться.

К несчастью, пойманный в коридоре Дарам тоже не мог рассказать, откуда такие перемены в политике Хагена.

С ним на связь хатты с корабля-матки пока не выходили. Он направил туда запись допроса, но даже ответа не получил, кроме стандартного: «Пакет данных принят».

— Странно всё это, — сказал Дарам. — Я очень удивился, услышав от машин-исполнителей весь этот предвоенный бред. Ему гораздо больше ста лет, если хочешь знать.

— Про душу? — переспросил капитан и выругался. — Придумали же, хэдова бездна.

— Точно, — кивнул Дарам. — Про неё, родимую. Это очень старые исследования. Но именно наличие души Станúслав вытащил на публику перед войной. И лозунг, что никакой души у людей нет — сработал.

— Такой тупой — и сработал?

— А ты подумай? Раз души нет, значит, люди — такие же звери, как и все остальные. Мыши, пауки, люди… И править людьми должен разумный искусственный интеллект. Даже не такие полумашины, как я, а выращенные искусственно. Чтобы не было никаких сомнений — человеческого в них нет.

— А детский мозг? — напомнил капитан.

— Это уже было гораздо позже, — невесело усмехнулся Дарам. — Когда поняли, что с искусственным мозгом тоже проблем хватает.

— Ну душа — ладно, это предмет тёмный, — кивнул капитан. — А сознание? Его у нас тоже нет?

— Вопрос с сознанием на тот момент решался предельно просто. Есть реальность, а есть виртуальная картина мира, которую каждое животное выстраивает в своей голове. Машины тоже выстраивают виртуальную модель мира, а значит — у них есть сознание. Может, оно немного иное, но ничем не хуже, чем у людей или, к примеру, летучей мыши.

— Но ведь машинная модель реальности не связана с эмоциональным откликом на мир? Что машина может считать за отклик? Зрительные ощущения? Сенсорные?

— Магнитные, радиолокационные… А боль можно обозначить ощущением износа.

— А любовь? Веру?

— Вот тут — сложнее. Особенно с верой и доверием. У машины есть чёткий алгоритм, кому доверять, а кому — нет. Он не имеет отношения к вере, ведь друга, бога или хозяина машины можно поменять в пару секунд. И ещё — машина не строит интуитивной модели доверия к миру. Просто доверяет тому, что в ней прописано как алгоритм. А ошибки соответствия безжалостно выбраковывает. Потому я не понимаю не только поведение Бо, но и поведение Хагена. Да, Бо — это его генерация. Но сбойная, и у главы Гамбарской группы привязанности к Бо быть не должно.

— Только научный интерес?

— Да, только он. Но этот вопрос придётся пока отложить, я не знаю всех фактов.

— Ну, тогда вернёмся к нему попозже, — кивнул капитан. — Значит, кое-что недоступное для восприятия машин в людях всё-таки есть?

— Есть. Некая часть сознания, непонятная искусственному интеллекту. Можно назвать её душой, чтобы не точить лишний раз бритву Оккама.

— А если принять за алгоритм идею Хэда, что души у человека нет? Это значит, что машине позволено всё? Ведь по остальным параметрам она лучше человека?

— Верно. Только вопрос сто лет назад ставился иначе. Машина, может быть, и не лучше человека, но она может лучше него познавать мир. Люди стали ей просто мешать, не давая…

Дарам вдруг замер, глядя на капитана.

— Ну-ну, — констатировал тот. — Похоже, я поймал, наконец, шпиона, который знает про Землю всё.

— Да, — сдался Дарам. — Может, и знаю. Но говорить о причинах войны — вне моей компетенции.

— Почему?

— Мир между людьми и хаттами сейчас очень хрупок.

— Ага, — покивал кэп. — Значит, хатты — много где нагадили людям, да?

— Можно сказать и так, — сдался Дарам.

— И Гамбарская группа отошла по этой причине от ошибочной цели познания мира?

— Да, — сказал Дарам с явным облегчением. — Мы вышли из тупика, поменяв цель. В приоритете машин Гамбарской группы — познание самих себя. И вот тут мы безопасны для вас.

— А в приоритете у пойманных нами машин всё ещё познание мира… — задумчиво произнёс капитан. — И мы им мешаем… Заперли в Изменённых землях… А раз души у нас нет, раз мы — такие же машины, как и они, только хуже… То нас пора пускать на шашлык…

— Угу, — согласился Дарам. — Ещё и алгоритмы у вас сбойные. Вы должны были радостно подчиниться более сильным и умным машинам, а не воевать с ними. Сбойный интеллект должен быть уничтожен, он несёт разрушение.

Капитан вдруг вспомнил, что эрцог Локьё как-то говорил о том, что перед войной «душа землян провисала над бездной». Так вот что он имел в виду — лозунги о том, что никакой души нет!

Наверное, на Земле было достаточно тех, кто в это поверил: нет никакой души, люди — обычные звери, чуть-чуть умнее обезьян, а управлять галактикой должны высокоинтеллектуальные машины.

Но были и те, кто не смирился с «пустотой» у себя внутри. И началось.

Конечно, это — только поверхностный слой причин. Под масками религиозных войн всегда скрывались войны экономические. Значит, делили тогда торговлю и сферы влияния. Но и душу — тоже. И, видимо, поделили.

Локьё — единственный из эрцогов, кто воевал в хаттскую в ранге командующего. Он видел, что случилось с Землёй. И молчит.

Дьюп тоже воевал. В ранге простого пилота.

Он не знал даже, что Кога — это солнце людей, а воюют они с Землёй.

Но его задела «победа», и он всю жизнь пытается разобраться в том, что же случилось на самом деле. А значит…

— О чём задумался? — спросил Дарам.

— О том, что победа над хаттами — это имперский договорняк. Потому и Земля не погибла, и вы уцелели.

Капитан уловил удивление хатта. Дарам явно не ожидал таких выводов, но спорить не стал.

Они улыбнулись друг другу и разошлись. Дарам пошёл в свою каюту, капитан, понятное дело, в капитанскую.

На счастье, в капитанской оказалось условно пусто. Только за пультом скучал дежурный и жрал орехи из вазочки.

Кэп упал в ложемент, с наслаждением потянулся. Усталость потихоньку давала о себе знать.

'Дневник, — вспомнил он.

С сомнением посмотрел на интерактивную голопанель для рабочих записей, вытянул чат из браслета. Всё это было не то.

Бумага нужна. Дневник — это лучше бы на бумаге. А где её взять?

Ничего даже условно похожего на настоящую бумагу на корабле не имелось. Разве что какие-то старинные книги у Дерена?

В древности бумагу делали из дерева. Осы, например, делают её так до сих пор. И дерева в оранжерее достаточно.

Попросить Келли? Можно же изготовить бумагу?

Над пультом замигал сигнал вызова с «Ирины». Но не дежурный, а личный, и кэп сразу переключил его на себя.

С капитаном «Ирины», Вроцлавом Драгое, отношения у кэпа сложились хорошие. Драгое даже опекал немного «Молодого», так называли в крыле капитана Пайела.

Он действительно был самым молодым из капитанов армады. И Севера, и Юга, и вообще. И на «Молодого» не обижался.

Драгое — голограммка захватывала часть фона — стоял в одном из ангаров «Ирины».

За его спиной выгружали из десантной шлюпки толпу людей в наручниках. Видимо, экипаж одного из захваченных североимперских судов.

— Хотел поблагодарить тебя за помощь с погрузкой «Благодати», — сказал Драгое с улыбкой. — Втиснули с таким незначительным зазором, что даже погрузчик теперь не проходит. Но вытаскивать будет проще, мы уже прикинули, как.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Передам Келли твоё спасибо.

— Слушай… — Драгое быстро оглянулся на пленников. — Меня твой начмед служебками атакует. Требует, чтобы я принял на борт капсулу с тяжелобольным и доставил в госпиталь. Мне на рейде это непросто будет по документам потом провести. Может, тебе его как раненого оформить? Всё-таки стычка была.

— Да нет у нас раненых, только начмед, — поморщился капитан. — В голову. Забей.

— Понял, — кивнул Драгое и снова оглянулся. — Такое стадо, — поморщился он. — Непонятно, как мы их должны транспортировать. Наручников — и тех не хватает.