Кристи Тейт – Группа. Как один психотерапевт и пять незнакомых людей спасли мне жизнь (страница 3)

Она кивнула.

– Теория нашего терапевта состоит в том, что хранение тайн – процесс токсичный, поэтому мы – члены группы – можем говорить что хотим и где хотим. Терапевта связывает принцип конфиденциальности между врачом и пациентом, но нас – нет.

Никакой конфиденциальности? Я отодвинулась к спинке стула и потрясла головой. Под столешницей нервно намотала на запястье салфетку. Нет, это точно не для меня. Я однажды намекнула школьной учительнице миз Грей, что у меня не все в порядке с режимом питания. Та позвонила родителям и предложила помощь, мама пришла в ярость. Я как раз доедала остатки печенья с блюда и смотрела интервью Опры с Уиллом Смитом, когда она ворвалась в гостиную, злобная, как шершень с оторванным крылом. «Зачем ты рассказываешь кому-то о личном? Ты должна защищать себя!» Моя мама – настоящая южанка, которая в 1950-х воспитывалась в городе Батон-Руж. Рассказывать людям о своих делах было вульгарностью, которая могла повлечь за собой нежелательные социальные последствия. Она была убеждена, что меня предадут остракизму, если кто-то узнает, что у меня психические проблемы, и хотела защитить. Когда я начала ходить на 12-шаговую программу, учась в колледже, мне потребовалось все имевшееся мужество, чтобы поверить: другие люди будут воспринимать условие анонимности так же серьезно, как и я.

– И что, кому-то становится лучше?

Марни явно было лучше, чем мне. Если бы мы снимались в рекламе тампонов, я была бы той моделькой, что морщится из-за запаха и протечек, а она делала бы жете в белых джинсах в свой второй день.

Марни пожала плечами.

– Попробуй – и узнаешь.

У меня была другая терапия. В старших классах, недолго, с одной женщиной, которая походила на Полу Дин и носила брючные костюмы в пастельных тонах. Родители послали меня к ней после того, как миз Грей позвонила насчет моего питания. Но я настолько старательно выполняла мамин приказ защищать себя, что так и не рассказала ничего о том, что чувствовала. Вместо этого мы обсуждали, куда мне пойти на летнюю подработку в торговом центре. В Express или Gap? Однажды она отправила меня домой с психологическим тестом на пятьсот вопросов. Надежда струилась по моим пальцам, пока я заполняла кружки ответов; эти вопросы, наконец, раскроют тайну – почему я не могу перестать есть, почему я чувствую себя чужой везде, куда бы ни пошла, и почему никто из мальчиков не интересуется мной, когда всех других девчонок целуют взасос и лапают напропалую.

Пола прочла результаты своим идеально выверенным терапевтическим голосом:

– Кристи – перфекционистка и боится змей. Идеальной профессией для Кристи был бы ремонт часов или хирургия, – она улыбнулась и наклонила голову вбок. – Змеи такие страшные, правда?

Мне и в голову не приходило показать ей свои слезы и панику.

Чтобы раскрыться, нужен терапевт, способный услышать эхо боли в моем молчании и углядеть крохотный хвостик истины под моим отрицанием.

Пола на это была не способна. После того сеанса я усадила родителей поговорить и сказала, что переросла терапию. Оно и к лучшему. Родители расцвели от гордости, и мама поделилась философией: «Просто реши быть счастливой. Фокусируйся на позитиве, не вкладывай энергию в негативные мысли». Я кивала. Отличная идея. По дороге через коридор в спальню завернула в ванную комнату и выблевала ужин – привычка, которую я завела после того, как прочла книгу о гимнастке, делавшей то же самое. Мне нравилось это ощущение, когда выбрасываешь из себя пищу, и приток адреналина из-за наличия тайны. В шестнадцать лет я думала, что булимия – гениальный способ контролировать безжалостный аппетит, заставлявший горстями пихать в себя крекеры, хлеб и пасту. Только выздоравливая, я поняла, что булимия была моим способом контролировать бесконечные приступы тревожности, одиночества, гнева и скорби, которые не удавалось выпустить наружу – я не представляла как.

Марни протащила еще кусочек батата по лужице кетчупа.

– Доктор Розен примет тебя…

– Розен? Джонатан Розен?

Я совершенно точно не могла позвонить доктору Розену. К нему ходил Блейк – парень, с которым я познакомилась летом перед поступлением в юридическую школу. Он уселся рядом со мной и спросил: «Какой у тебя тип пищевого расстройства?» Ткнул пальцем в морковные палочки на тарелке и добавил: «Не смотри на меня так. Я встречался с анорексичкой и двумя булимичками, жалевшими, что они не анорексички. Я знаю твой тип». Он состоял в АА[13], был «временно без работы» и предложил покатать меня на яхте. Мы поехали на велосипедах на берег озера – смотреть фейерверки в честь «Четвертого июля»[14]. Мы лежали на палубе его яхты, плечо к плечу, глядя на очертания Чикаго на фоне неба, и разговаривали о выздоровлении. Мы пробовали веганскую еду в «Чикаго Дайнер» и по субботам вечером перед его встречами в АА ходили в кино. Когда я спросила, считать ли мне его своим бойфрендом, он не ответил. Иногда Блейк исчезал, чтобы по нескольку дней кряду слушать альбомы Джонни Кэша в своей квартире с наглухо зашторенными окнами.

Я могла бы ходить на консультации к тому же терапевту, что и Марни, но я точно не пошла бы к терапевту бывшего парня, кто бы он ни был. Вот я вся такая позвоню доктору Розену и скажу: «Помните ту девицу, которая прошлой осенью занималась с Блейком анальным сексом, чтобы излечить его от депрессии? Так вот, это была я! Вы принимаете страховые полисы «Голубого Креста – Голубого Щита»?»

– Сколько эта терапия стоит?

Ну, спросить-то не вредно, хотя у меня не было ни малейшего сознательного намерения вступать в группу терапии.

– Да сущие гроши – семьдесят баксов в неделю.

Я выдохнула жаркий воздух, надув щеки. Это мелочь для Марни, которая руководила лабораторией в Северо-Западном университете и чей муж унаследовал небольшое семейное состояние. Если бы я почти перестала покупать продукты и начала ездить на автобусе, а не водить машину, возможно, у меня появились бы лишние семьдесят баксов к концу месяца. Но каждую неделю?! На летней стажировке я зарабатывала по $15 в час, а родители были людьми с девизом «просто будь счастлива», так что попросить денег я не могла. Через два года мне было почти гарантировано рабочее место, но как выкроить их из студенческого бюджета?

Марни вслух проговорила номер телефона доктора Розена, но я не записала.

А потом она сказала еще одно:

– Он только что снова женился – постоянно улыбается.

И я тут же представила сердце доктора Розена: красную открытку-вырезалку первоклашки на Валентинов день с рисками, исполосовавшими его поверхность, точно голые древесные сучья зимой. Я спроецировала на доктора Розена, человека, которого никогда не встречала, душераздирающий развод, одинокие вечера в квартирке, взятой в субаренду, с готовыми ужинами, которые надо разогревать в микроволновке. А потом неожиданный поворот: второй шанс на любовь с новой женой. В груди улыбавшегося терапевта билось сердце с насечками. Моя грудь заполнилась любопытством и тоненькой, подрагивающей надеждой на то, что он сможет помочь.

Тем вечером, лежа в постели, я думала о женщинах из группы Марни: о той, что предположительно резала себя, о мошеннице, о дочери наркомана. Я думала о Блейке, у которого сформировались тесные узы с мужчинами из его группы. После сеансов он приходил домой, до краев полный историями об Эзре, у которого была надувная кукла вместо подружки, и Тодде, чья жена выбросила все его вещи на обочину, когда захотела развода. Неужели у меня все еще хуже, чем у этих людей? Неужели мою болезнь, чем бы она ни была, так уж невозможно излечить? Я ни разу не давала шанса настоящей психиатрии. У врачей были медицинские дипломы и степени – может, моя проблема требовала навыков человека, который во время учебы препарировал человеческое сердце? Может, у доктора Розена найдется для меня совет – что-то такое, что он сможет сообщить мне за один-два сеанса. Может, есть какая-то таблетка, которую он может прописать, чтобы снять остроту моего отчаяния и нанести насечки на мое сердце.

3

Я нашла его номер в телефонном справочнике и оставила сообщение на автоответчике через два часа после ужина с Марни. Он перезвонил на следующий день. Разговор длился меньше трех минут. Я попросила о встрече, он назначил время, и я согласилась. Повесив трубку, я поднялась и стояла в своем кабинете, дрожа всем телом. Дважды садилась, чтобы возобновить работу, и оба раза, высидев не больше тридцати секунд, вскакивала с кресла и принималась расхаживать. Разум настаивал, что не такое уж большое событие – записаться на прием к врачу, но адреналин, курсировавший по венам, намекал на обратное. Тем вечером я написала в дневнике: Я положила трубку и разразилась слезами. У меня было ощущение, что я все не так сказала и не понравилась ему, и чувствовала себя разоблаченной и уязвимой. Мне было все равно, сможет ли он помочь; меня интересовало только, понравилась я ему или нет.

Приемная оказалась самой обычной докторской приемной: пасхальная лилия, черно-белая фотография мужчины, простирающего руки в стороны и повернувшегося лицом к солнцу. Книжная полка с книгами типа «Нет созависимости», «Разрушенные карты любви» и десятками бюллетеней АА. Рядом с внутренней дверью две кнопки: под одной написано «группа», а под другой – «доктор Розен». Я нажала вторую, чтобы дать знать о себе, а потом устроилась в кресле у стены лицом к двери. Чтобы успокоить нервы, взяла журнал National Geographic и стала рассматривать фотографии величественного полярного волка, галопом мчащегося по безлесной равнине. Во время телефонного разговора мужчина показался мне серьезным. Я слышала в голосе характерные гласные Восточного побережья. Я слышала неулыбчивое достоинство сурового священника, у которого отсутствовало чувство юмора. Какая-то часть души надеялась, что он будет слишком занят для встречи со мной раньше чем через пару недель или месяцев, но он предложил ее всего через сорок восемь часов.