Кристи Оуэнс – Джестер (страница 2)
Дублинский дождь – холодный, как презрение небес – сеял свои колючие слезы, превращая булыжную кожу улицы Сент-Джеймс Гейт вокруг старой пивоварни Гиннесса в зловещее, глянцевое зеркало. Эйлин, чей лик в двадцать пять лет уже тронула тень порока, покачивалась, словно надломленный тростник, прижимая к себе пустую, как её душа, бутылку из-под джина. Она была пьяна той мутной, гнетущей пьяностью, что не заглушает боль, а лишь выставляет её напоказ, словно на ярмарке тщеславия.
Её преступление было не просто проступком, но гнусной изменой. Год назад, когда её старшая сестра, Шивон, увядала под тяжким бременем болезни в больничной палате, Эйлин, как ближайшая родственница, получила право распоряжаться скромными сбережениями Шивон – мечтой, любовно выпестованной для открытия маленькой пекарни, "места, где рождается счастье". Эйлин же, подобно ворону, укравшему искру, вырвала из этого гнезда десять тысяч евро, чтобы возвести карточный домик своей "карьеры" дизайнера, обзаведясь "золотым тельцом" ненужного оборудования и оплатив аренду модного, но проклятого лофта. Когда Шивон вернулась из небытия, Эйлин поднесла ей чашу лжи, объяснив исчезновение денег "роковой ошибкой банка".
Эйлин свернула за угол, но тут пьяный мозг пронзила игла первобытного ужаса. В тусклом свете уличного фонаря, за ней, словно тень от ожившего кошмара, двигалась фигура, сотканная из мрака и огня.
Джестер.
Алый, кричащий костюм резал глаз, словно плевок в лицо добродетели, а черный цилиндр казался чужеродным, слишком реальным, словно сошел со страниц зловещей сказки. Он не пытался скрыться, двигаясь с механической плавностью куклы, ведомой невидимыми нитями рока. На его белой, как саван, маске застыла улыбка, предвещающая беду, словно "улыбка чеширского кота".
Эйлин попыталась бежать, подобно загнанному зверю, но ноги, словно корни, вросли в мокрую брусчатку. Она услышала за спиной тихий, насмешливый хлопок в ладоши, эхом отброшенный пустой улицей, словно приговор. Обернувшись, она увидела, что Джестер замер, словно изваяние. Он не смотрел на неё, но изучал свои руки, словно оценивая качество рукоплесканий, "словно палач, любующийся топором".
Паника, словно ледяной костер, разгорелась в её груди, заставив вспомнить единственного человека, способного спасти её душу. Дрожащими пальцами она выудила телефон и, даже для себя, неожиданно набрала номер Шивон.
На этот раз сестра ответила, словно ангел, сошедший в ад.
– Алло?.. – голос Шивон был сух и безжизнен, будто пепел давно угасшего костра, не удивленный, а скорее равнодушный, "как у мертвеца, взирающего на мир".
– Шивон! Ох, слава богу, ты взяла… – Эйлин всхлипнула, прижимая телефон к уху, словно к последней надежде. Она оглянулась. Джестер, словно марионетка смерти, снова приближался. Теперь он двигался боком, делая шаг вправо, затем шаг влево, словно исполнял комичный, медленный танец преследования – "смертельный вальс".
– Чего тебе, Эйлин? Сейчас одиннадцать вечера. Ты пьяна? – резкость в голосе Шивон была словно удар хлыстом, "словно соль на рану".
– Да, я… я немного выпила. Но, Шивон, пожалуйста, послушай! За мной… за мной кто-то идет. Я не знаю, кто это, но он… он какой-то странный. В маске.
Джестер, словно демон, материализовался под светом фонаря. Он склонил голову, демонстрируя цилиндр, и медленно, с показной элегантностью, словно фокусник, вытащил из рукава горсть грязных, смятых евро-купюр. Он держал их перед собой, словно предлагая искупление, затем пожал плечами, будто говоря: "Это же так просто – просто подними их!", "плата за вход в ад".
– Опять ты за старое, Эйлин? Ты звонишь мне в пьяном виде, чтобы разыграть сцену и выпросить чего-то? Знаешь, как я устала от твоих «странных людей» и «случайностей»?
– Нет! Нет, я клянусь, это не шутка! Он… он стоит прямо тут! Он сейчас… он держит деньги в руке! Он… он знает!
Джестер разразился смехом. Это был не живой звук, а серия беззвучных, резких, театральных кивков головы и судорожных движений плечами, пародирующих громкий, издевательский хохот. Он приложил руку к сердцу и сделал преувеличенный вздох, изображая, как он глубоко тронут её "правдивой" мольбой, "лицемерная гримаса".
– Знает, что, Эйлин? Что ты мне уже год врешь о том, куда делись деньги на мою пекарню? Что ты купила себе блестящий, никому не нужный стол, из-за которого я не могу открыть свой бизнес? Ты думаешь, я не знаю, что ты потратила их на свое тщеславие? – голос Шивон окреп, пронзенный болью, копившейся годами, "словно клинок, вынутый из ножен".
– Я… я хотела вернуть! Я собиралась! Но не получалось! Пожалуйста, Шивон, прости меня! Я такая жалкая, я знаю! Но этот человек, он… он смотрит на меня так, будто знает всё, – Эйлин разрыдалась, и слезы смешались с дождем, "потоком раскаяния, захлестывающим душу".
Эти слова налились тяжестью, когда Джестер, словно предвестник неминуемого, продолжал приближаться, его механическое движение успокаивало лишь иллюзией контроля. В глубине души Эйлин поняла – она сама заключила сделку с Кармой и теперь была готова заплатить за свои грехи.
Джестер скользнул ближе, словно тень, крадущаяся к добыче. С манерностью фокусника, достающего кролика из шляпы, он театрально указал большим пальцем на себя, а затем, словно клеймом, на Эйлин, провозглашая: "Дамы и господа, полюбуйтесь – вот она, наша королева лжи!"
– Жалкая? Нет, Эйлин, жалкая – это слишком много для тебя. Ты – абсолютный вакуум, черная дыра, поглотившая не только деньги, но и моё будущее, мою веру в человечность! И знаешь что? Меня тошнит от твоих пьяных, эгоистичных излияний! – громогласно кричала Шивон, в её голосе впервые прорвался вулкан сдерживаемого гнева. – Тебе мерещатся преследователи? Прекрасно! Может, это твоя совесть, наконец, вырвалась из клетки и жаждет возмездия!
Джестер склонился в глубоком, ироничном реверансе, словно принимая высшую награду за свою низость. Он достал невидимую трость и с брезгливостью принялся обметать ею свой алый наряд, словно боясь запятнаться о мерзость разговора с ней.
– Шивон, умоляю, не бросай трубку! Он близко! Он совсем рядом! Что мне делать?! Я всё верну, клянусь! Просто скажи, что ты меня прощаешь!
– Простить то, что ты даже не попыталась искупить? Нет, Эйлин. И слушать твои бредни, пока ты прячешься за бутылкой и вымышленными чудовищами, я больше не намерена! – стальной голос Шивон раздавался как удар молота. – Когда протрезвеешь, осознаешь всю глубину своего падения и вернешь хотя бы часть украденного – тогда, возможно, мы и поговорим. А до тех пор… Не звони мне больше, Эйлин.
Щелчок. Тишина, режущая, как бритва, прервала связь.
Джестер, передвигаясь плавно и грациозно, подошёл ближе, ненадолго повернувшись спиной к Эйлин, чтобы вытащить из внутреннего кармана своего алого пиджака кусок бумаги. Писать он умел ловко, как искусный художник, передавая на миллении каждую эмоцию. Он развернул лист и, сдерживая смех, начал выводить слова. Доставив лист к ней, он показал:
«Не плачь, моя дорогая! Твоя карма смеётся прямо сейчас!»
Эйлин почувствовала, как её охватывает панический ужас, и её голос задрожал:
– Что тебе нужно от меня?
Джестер, не потратив ни одного слова, остался неопределённым, подняв бровь и указывая на свою маску, словно демонстрируя свою роль в её истории, вселяя в неё нечто большее, чем лишь страх. Он указал на неё, затем снова на себя, как будто предлагая заключить сделку или предостерегая об ужасах, которые ждут впереди.
Она вновь взглянула на бумагу, где Джестер продолжал писать:
«Что ж, выбора нет. Долго ли остаётся терпеть? Час расплаты приближается!»
– Пожалуйста, Джестер! – в голосе её были слёзы. – Я не могу так больше! Я изменю свою жизнь, только отпустите меня!
Джестер в ответ наклонил голову, вызвав неоднозначное выражение. Он поднял другую бумагу, на которой были написаны слова, символизировавшие её страхи и сожаления:
«Каждый шаг назад – это шаг к правде. Освободи душу!»
Эйлин поняла, что ее мольба была колеблющейся и слабой, и что пока она оставалась пленницей своих поступков, Джестер был её единственным связующим звеном с реальностью. В его молчании она почувствовала обучение и подавление, а её собственная совесть вскоре станет её самой жестокой тенью.
– Ты не можешь меня оставить, – прошептала она, и её голос был кажется более твердом, чем когда-либо. – Я готова измениться. Просто дай мне шанс.
Джестер, всё еще с той же загадочной улыбкой на маске, писал быстро и решительно, и затем поднес свой последний лист к ней:
«Ты можешь сначала пройти через тьму, чтобы увидеть свет. Сделай шаг к искуплению!»
С шумом падающего дождя вокруг них, названию ей было дано его последнее послание, ясное и пронзительное. Эйлин боролась с собственными страхами, чтобы снова взглянуть в глаза своему кошмару – Джестер стал её проводником, указывая путь сквозь мрак к самоискуплению, который ждал ее, как неотъемлемая часть её жизни.
Телефон, словно преданный друг, выскользнул из её окоченевших пальцев и шлепнулся в грязную лужу. Эйлин осталась одна, погребенная под неумолимым ливнем, смывавшим с лица не только косметику, но и последние остатки надежды. Она подняла глаза, моля о спасении, и взгляд её утонул в зловещей фигуре Джестера.