Кристи Бромберг – Разрушенные (страница 28)
И я не уверена, как показать ему это, поэтому двигаюсь инстинктивно, касаясь его руки, чтобы он ее приподнял. Очень медленно наклоняюсь вперед и прижимаюсь губами к верхней татуировке, кельтскому символу
Мысль о том, что кто-то должен оставить на себе постоянные шрамы, чтобы принять ужасы, которые я даже не могу понять, бьют по мне с ужасающей силой. Прижимаюсь губами к художественному напоминанию и закрываю глаза, чтобы он не видел слез, скапливающихся в них. Чтобы не принял их за жалость. Но потом я понимаю, что хочу, чтобы он их увидел. Хочу, чтобы он знал, что его боль — это моя боль. Его стыд — мой стыд. Его невзгоды — мои невзгоды. Его борьба — моя борьба.
Что его телу и душе, запятнанным молчаливым стыдом, больше не придется сражаться в одиночку.
Отрываю губы от символа принятия и двигаюсь вниз к
Сломанные части.
Согнутые части.
Те, что наполнены стыдом.
Трещины, откуда пробивается надежда.
Маленького мальчика, съежившегося от страха, и взрослого мужчину, все еще задыхающегося от своих призраков.
Демонов, которые тебя преследуют.
Твою волю к выживанию.
И твой боевой дух.
Каждую частичку тебя — это то, что я люблю.
Что я принимаю.
То, что я хочу помочь исцелить.
Клянусь, никто из нас не дышит в этом молчаливом разговоре, но я чувствую, как рушатся стены вокруг сердца, бьющегося под моими губами. Ворота, которые когда-то его защищали, теперь распахнулись навстречу лучам надежды, любви и доверия. Стены рушатся, чтобы впервые впустить кого-то.
Мощное влияние момента заставляет слезы падать и стекать по моей щеке. Соль на моих губах, его аромат в носу и грохот его сердца разрывают меня на части и сводят воедино.
Он зажмуривается, борясь со слезами, и прежде чем открыть их, тянет меня вверх, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Вижу мышцы, пульсирующие на его челюсти и вижу в его глазах борьбу из-за того, как выразить это словами. Мы сидим так минуту, пока я даю ему время, в котором он нуждается.
— Я… — начинает он, а затем его голос стихает, на мгновение он опускает глаза, прежде чем поднять их обратно ко мне. — Я пока не готов об этом говорить. Это просто слишком, и насколько бы ясно это не было в моей голове — в душе и кошмарах — произнести это вслух, когда я никогда этого не делал, просто…
Мое сердце разрывается из-за мужчины, которого я люблю. Разлетается к чертовой матери на мельчайшие осколки из-за воспоминаний, которые только что появились в этом потерянном, извиняющемся взгляде, полном стыда. Протягиваю руку и беру в ладони его подбородок, пытаясь смягчить боль, запечатленную на великолепных чертах его лица.
— Шшшш, Колтон, все в порядке. Тебе не нужно ничего объяснять. — Наклоняюсь вперед и прижимаюсь поцелуем к кончику его носа, как делает он, а затем лбом к его лбу. — Просто знай, что я здесь с тобой, если захочешь.
Он с дрожью выдыхает и прижимает меня к себе, пытаясь заставить меня чувствовать себя в безопасности, когда я, кто должен делать это для него.
— Я знаю, — бормочет он в спускающиеся сумерки. — Знаю.
И от меня не ускользает то, что он позволил мне поцеловать все его татуировки — выразить любовь ко всем символам его жизни — за исключением одного, обозначающего месть.
ГЛАВА 16
— Ублюдок!
Где я, черт возьми, нахожусь? Резко просыпаюсь и сажусь. Мое сердце колотится, голова раскалывается, я задыхаюсь. Пот стекает по моей коже, когда я пытаюсь провернуть в голове беспорядочную череду образов, плывущих на меня, а затем обрушивающихся из моих снов. Воспоминания исчезают, как чертовы призраки, как только я просыпаюсь и не оставляют ничего, кроме горького привкуса во рту.
Да, нас двое — кошмары и я — и мы тесно связаны. Как долбаные закадычные друзья.
Бросаю взгляд на часы. Сейчас только семь тридцать утра, а мне уже хочется выпить — пошло оно всё —
Можно сказать, облажался с большой буквы?
Громко смеюсь, но в ответ слышу стук хвоста Бакстера о подушку на полу рядом со мной. Похлопываю по кровати, чтобы он вскочил на нее, и после небольшой ласки борюсь с ним, опрокидываясь на кровать, и смеясь над его дико облизывающим языком.
Откидываюсь на подушку и закрываю глаза, пытаясь вспомнить, что, черт возьми, мне снилось, какие пустые места в моем сознании я могу попытаться заполнить. Абсолютно ничего.
Господи Иисусе! Дай мне чертову зацепку.
Бакстер скулит рядом со мной. Открываю глаза и смотрю на него, ожидая, что щенячьи глаза попросят внимания. Нет. Ни в малейшей степени. Не могу удержаться от смеха.
Чертов Бакстер. Лучший друг человека, а также чертовски комичное утешение, когда оно необходимо больше всего.
— Серьезно, чувак? Если бы я мог лизать себя так, мне бы не нужна была женщина. — Мои слова ни в коей мере не останавливают его, он заканчивает приводить себя в порядок. Спустя время Бакстер останавливается и смотрит на меня, склонив голову, практичный язык свисает сбоку. — Не смотри на меня так самодовольно, ублюдок. Можешь думать, что ты теперь вожак со всей этой гибкостью и всем остальным дерьмом, но, чувак, ты бы тоже продержался ради киски Рай. Гребаной вуду высшего класса, Бакс. — Протягиваю руку, чешу его макушку и снова смеюсь, качая головой.
Неужели я настолько отчаялся, что разговариваю со своей собакой о сексе? А доктор сказал, что я не тронулся мозгами? Черт, думаю, он сделал скальпелем слишком много поворотов по треку направо.
Бакстер встает и спрыгивает с кровати.
— Понятно, использовал меня, а затем бросил, — говорю я ему, и мне вспоминаются слова Райли в первую ночь, когда мы встретились.
Клянусь Богом, жизнь — гребаная череда моментов. Некоторые неожиданные. Большинство нет. И очень немногие несущественные. Черт, если бы я когда-нибудь ожидал, что украденный поцелуй приведет к этому. Ко мне и Райли.
Гребаные клетчатые флаги и все такое.
Когда начинается головная боль, переворачиваюсь на кровати, чтобы взять с тумбочки обезболивающее. Такое чувство, что моя голова взрывается яркой белой вспышкой — взрыв воспоминаний о собрании гонщиков ударяет по мне, словно гребаной кувалдой — а затем исчезает, прежде чем я могу удержать хоть десятую часть того, что промелькнуло.
— Проклятье! — встаю с постели, головокружение не такое сильное, как вчера. Или позавчера. Чувствую беспокойство, пытаясь заставить себя вспомнить, заставить свою гребаную голову вспомнить все, что я только что видел. Расхаживаю по спальне, разум не рисует ничего, кроме долбаные пробелов. Я расстроен, чувствую себя чертовски ограниченным, неустойчивым.
Скорее облажавшимся, чем нет.
Я больше не чувствую себя собой. А мне это сейчас нужно больше всего на свете. Быть собой. Контролировать. Быть на вершине своей гребаной игры.
По-прежнему быть Колтоном
— Ааааа! — кричу я, потому что
Удовольствие, чтобы похоронить боль,
И будь я проклят, если это не самая худшая — самая сладкая пытка — спать рядом с единственной женщиной, о которой я когда-либо мечтал. Не могу больше выносить этот чертов день. Несмотря на то, что голова болит, как сука, одна лишь мысль о Райли заставляет меня потянуться, чтобы сжать свой член, убедиться, что он не съежился и не отвалился от того, что, мать его, не используется по назначению.
А потом моя рука дрожит. Трясется так, что мои пальцы больше не могут удерживать собственный член.
Поднимаю подушку, лежащую рядом со мной, на диване и бросаю ее в стеклянную стену перед собой, прежде чем плюхнуться в кресло.
— Черт! — зажмуриваю глаза, и вдруг чувствую, как изображения увеличиваются и сталкиваются в быстром темпе, ударяясь о мое сознание. Яркая вспышка белого возвращается с удвоенной силой, одновременно нанося сокрушительный удар и парализуя.