Я задумчиво прикусила губу. В груди появился страх, что в дальнейшем Эрик откажется со мной разговаривать, – а вдруг у меня появятся еще вопросы? В последнее время Форд меня никуда не приглашал, а чем глубже я ныряла в секреты его семьи, тем сложнее становились мои чувства к нему. Грейвсдауны – это осиный улей. Я боялась с ним расслабиться. И что любопытно – прошел всего день с начала нашего с Арчи расследования, а мне спокойнее и уверенность вернулась. Такой я не была уже несколько месяцев.
Я не знала, как это отразится на моих чувствах к Форду. Каждый раз, когда мы вместе где-то ели или куда-то выезжали, он умудрялся показаться мне самым интересным человеком на планете. Но в разлуке мне было легко продолжать жить другой жизнью – деревенской. В ней мне, пожалуй, и место. Быть Фрэнсис Адамс, дочкой пекаря, которая любит шить и читать. Эта версия меня выберет сидеть в библиотеке или пропускать по стаканчику с Арчи Фойлом, а не пить дорогущее вино и слушать, как лорд размышляет о том, как бы по-новому обустроить сад.
Я посмотрела на Эрика и сказала:
– Я не упомяну твое имя Форду.
Эрика, кажется, этот ответ устроил.
– Отлично. Так. Во-первых, Пеони Лейн не просто так приговорила машину Эдмунда Грейвсдауна, у нее была самоотверженная причина.
– В смысле? Она пыталась привлечь внимание к социальной проблеме богатых и привилегированных? Что-то такое? Протест?
Костяшки на пальцах Эрика снова побелели, так он крепко обхватил тряпку.
– Хотелось бы, чтобы все было так просто. «Привлечь внимание» в принципе неплохо описывает ситуацию. Но это только половина правды. – Он сделал глубокий вдох, наконец-то отложил тряпочку и заглянул мне в глаза. – Эд Грейвсдаун раньше ездил на этой машине к «Голове Старухи». Знаешь, что это?
Я кивнула.
– Паб на подъезде к городу. Который у заправки. Там еще хуже, чем здесь, – сказала я. Если Эрика и обидело, как я отозвалась о его рабочем месте, он этого не показал. – Зачем Эдмунду туда ездить?
Эрик резко вобрал в ноздри воздух, явно думая о чем-то, что очень его злило.
– Эд такой себе был мужик. Если кратко, он ездил туда встречаться с женщинами. Чтобы не попадаться на глаза.
Я напряглась, чувствуя – сейчас услышу что-то, что сложно будет переварить и невозможно забыть.
– У многих мужчин есть романы на стороне, – напряженно произнесла я.
– Да, – согласился Эрик. – Но романы Эдмунда были без согласия сторон. Он платил барменам, чтобы те отворачивались в нужный момент, а сам подсыпал женщинам всякое. А затем отвозил их куда-то в неизвестном направлении.
У меня сжался живот, а по венам побежала ярость – раскаленная добела, способная сжечь в пепел всю деревню. Мысли вернулись к Пеони Лейн.
– А Пеони это узнала? – спросила я.
Эрик кивнул.
– И стала личным полтергейстом Эда. Она тенью следовала за его машиной. У Эда постоянно приключались проблемы с «Бентли» – а он не слишком разбирался в машинах, чтобы понять, что все это не просто рядовые поломки. Механики не потрудились ему сообщить, что кто-то подсыпает сахар в бензобак и крадет свечи зажигания. Они, видимо, решили, что деревенские ополчились на Грейвсдаунов из-за зависти – такое нередко случалось.
– Значит, Пеони испортила его машину, чтобы он не мог похищать женщин, – сказала я.
Я испытывала очень много эмоций в тот момент – злилась на наш мир, на мужчин, которые совершают такие уродливые поступки. Еще я чувствовала странную связь с Пеони Лейн, гордость, что ей хватило смелости бороться с ним хотя бы так. И ужас. Какая же это больная семейка… Знал ли Форд, чем занимался его брат? А его отец? Господи, это же папа Саксона. А его мама, Оливия? Каково быть женой такого чудовища? О скольких его преступлениях ей было известно?
А потом меня посетила мысль, о которой я не пожалела ни на миг. Я подумала, что рада смерти Эдмунда Грейвсдауна.
– Все так, – признал Эрик. – Пока ее не поймали. Я тоже там был, мы нормально так прошлись по той машине – что было совсем не похоже на привычную стратегию Пеони. Но таков был ее план в тот день – она хотела сломать машину окончательно. Я не знал, с кем Эдмунд тогда сидел в пабе, но знал, что если мы обездвижим машину, то кого-то спасем.
– Арчи сказал, что Пеони перерезала тормозной трос, – призналась я.
– Мы думали, что это топливный шланг, но да. Она перерезала тормоз. Она позже мне сказала, что не собиралась этого делать, и очень себя корила.
Мы оба замолкли на какое-то время, позволяя последствиям гнева Пеони стоять у нас за спинами, как три призрака семьи Грейвсдаунов.
– Это первый из важных фактов. – Эрик снова поджал губы, а потом продолжил: – Ты знала, что Пеони Лейн арестовали за порчу машины Эдмунда. Теперь ты знаешь почему.
Я печально кивнула, растеряв все слова.
– Второй факт – на следующий день после ее ареста кто-то заплатил залог. Все обвинения были сняты. Если верить моему информатору, на чеке из банка стояло имя Эдмунда Грейвсдауна. Но я помню, как сильно его разозлил наш поступок, так что вряд ли бы он собрался и пришел лично снимать с нее обвинения.
– Кто тогда? – спросила я.
– Этого я не знаю, – ответил Эрик. – Но это был кто-то из его семейства. Я тебе все рассказываю, потому что ты мне кажешься хорошим человеком. Арчи. – Он посмотрел на брата. – В последнее время мы мало проводим времени вместе, но я его люблю. Иногда он ведет себя бездумно, так что ему полезно будет водиться с кем-то, у кого трезвая голова на плечах. Постарайся быть «трезвой головой», ладно?
– Постараюсь, – пообещала я.
Эрик прервался, чтобы налить пинту пива гостю, который позвал его с другого конца бара.
Когда он наконец вернулся, то строго посмотрел мне прямо в глаза.
– Есть еще кое-что, – сказал он. – Знаешь, кого мы спасли тогда? Кого он накачал настолько, что она собственное имя забыла? Это была Берди Спарроу.
Глава 10
Дженни сидит на ступеньках Грейвсдаун-холла рядом с тремя чемоданами от «Луи Виттон» и огромным пакетом из «Ладури»[12]. Плечи опускаются от облегчения. Жить без Дженни рядом – одно из самых неприятных последствий моего переезда в провинцию.
– Пожалуйста, скажи, что ты привезла пирожные макарон, – говорю я и подбегаю к подруге, не спуская глаз с пакетов.
Она крепко меня обнимает, а затем отпускает, чтобы потянуться к сумке. Дженни работает на «Хэрродз»[13], возглавляет команду, которая проектирует знаменитые оконные витрины. Она отучилась на сценического архитектора в Центральном колледже искусства и дизайна имени Святого Мартина. Обыватель может удивиться, но найти работу в сфере оконных витрин в центре Лондона не так-то просто. Иногда мне кажется, что ее работа – это почти как курирование выставок в картинных галереях: иногда они приглашают художников и дизайнеров, способных создать нужный антураж, а иногда Дженни и ее команда сами придумывают весь концепт с нуля.
– Чего я только не привезла! – говорит она и берет меня за руку. – Вот впустишь меня в свой особняк, и мы тут же начнем все распаковывать. – Она машет рукой на ряды пакетов.
Я открываю дверь, мы берем по две сумки каждая. Особенно осторожно несу пакет «Ладури», не хочу есть толченые макароны. Мы заходим в отделанное камнем фойе, и я запираю за нами огромную дверь из красного дерева старым ключом, сделанным много-много лет назад в форме скелета. Затем я закрываю современный засов, установленный тетей Фрэнсис, – он стал одним из многих мер безопасности, которые она добавила в особняке, потому что боялась убийства. Признаю, такая мощная входная дверь делает мою одинокую жизнь спокойнее. Я, правда, еще ее прокачала и установила камеру – просто на всякий случай.
Дженни на пару мгновений замирает и осматривает темное фойе, затем бегущие вверх широкие ступени справа от нас.
– Господи, здесь как в гробу, – говорит она.
– Дженни! – Я легонько хлопаю ее по плечу. – Моя тетя буквально здесь умерла! – напоминаю ей я.
– Я помню, – признаёт она. – Но когда я приезжала сюда в октябре на ее похороны, все было как-то… – Ее передергивает. – Не знаю, по-другому.
– Да, именно поэтому ты мне и нужна, – говорю я. – Так что спасибо, что пожертвовала своим отпуском, чтобы я от одиночества не начала водить дружбу с местными призраками. Которых тут точно нет!
Я выразительно смотрю на подругу, как бы говоря, мол, «я начинаю в этом сомневаться!».
Дженни меня обнимает, объятия выходят немного неловкими, потому что она все еще держит сумки.
– Рождественские витрины нынче устанавливают уже с конца октября, – говорит она. – Кого-то это раздражает, но моя жизнь становится немножко проще.
– А мне нравится! Больше рождественского барахла, больше!
– Некоторые покупатели «Хэрродз» убили бы тебя за выбор слова «барахло». Кстати, я… – Она вдруг втягивает в нос воздух, а потом обнюхивает меня. – Стоп, ты почему пахнешь мокрой псиной?
– Чего? Я принимала душ утром! Ах, точно…
На мне все еще висит рюкзак, а в его боковом кармане до сих пор лежит нож, завернутый в кухонное полотенце Арчи, которое пропиталось речной водой. Река Димбер пахнет едко и землисто, особенно в пруду с водяным колесом, облепленным водорослями. Я стаскиваю лямки рюкзака с плеч, ставлю его на пол и достаю нож.
– Вот он – твой мокрый пес, – говорю я, вытягивая руку со свертком. – Смотри, что мы выловили у фермы Фойлов. Точнее, что достал из воды Арчи. Мне столько нужно тебе рассказать! Слава богу, сегодня утром жизнь заиграла новыми красками!
