Кристен Эшли – Интрижка (страница 48)
Упряжь крепилась на двух противоположных стенах таким образом, чтобы все выглядело не только организованно и упорядочено, но и привлекательно. На узком пространстве под ними был расстелен чистый овальный плетеный коврик. В двух задних углах, по диагонали, располагались два кресла. Выцветшее ситцевое, которое я приобрела на дворовой распродаже за два доллара. И потрясающее клубное кресло из кожи и красного дерева, которое я купила на аукционе недвижимости за двадцать пять долларов. Жестяной светильник, ветхий и потрясающий, являл собой предмет антиквариата, и стоил мне пятьдесят долларов в антикварном магазине, а также вечер «маргариты» плюс мой гуакамоле для подруги электрика, чтобы его перемонтировать.
На задней стене висели четыре фотографии, по две с каждой стороны большого окна, и я заплатила небольшое состояние, чтобы оформить их в одинаковые рамки.
Они заключали в себя матовые снимки, сделанные на дешевый одноразовый фотоаппарат, купленный в аптеке, с того дня, когда мама водила нас с Адди в государственный парк, где мы катались на лошадях. На одной фотографии мама с Адди. На другой — я с мамой. И на двух — мы втроем стояли перед лошадью, улыбались, дурачились и выглядели счастливыми.
— Так и думал, что сарай у тебя будет лучше, чем гостиная у большинства людей, — пробормотал Джонни.
Я перевела взгляд с комнаты на него.
— Джонни.
Он посмотрел на меня и твердо сказал:
— Ладно, — затем схватил меня за руку и потащил к кожаному клубному креслу.
Он сел в него.
Потом усадил меня, то есть усадил к себе на колени.
— Догнал ее и своего пса, — начал он без предисловий.
Я сидела у него на коленях и, не уверенная, хочу ли это слышать… не уверенная ни в чем… слушала.
— Так как я хотел вернуть свою собаку, то сказал Шандре, что нам нужно найти уединенное место для разговора. Она хотела поехать на мельницу. Я согласился, потому что так смог бы впустить Рейнджера в его новый дом, когда мы закончим, и не хотел тянуть кота за хвост, споря по поводу места, где мы будем вести разговор. Она последовала за мной на своей машине. По дороге туда я позвонил тебе. — Выражение его лица стало раздраженным. — Ты не ответила.
— Эм… — пробормотала я.
— Излишне говорить, что, приехав на место и сказав ей, что хочу вернуть свою собаку, все прошло не очень хорошо. Я сказал ей, что нас не вернуть, что сделано, то сделано, но, видимо, она не поняла. Я сказал, что хочу, чтобы она вернула Рейнджера, и это она поняла. Она расстроилась, и я не мог просто сказать ей уйти, но оставить мне собаку. Я нашел время позвонить и написать тебе, когда она была расстроена. Но опять же, ты не ответила.
— Ох…
— Все ухудшилось, потому что она не могла не заметить, как я пытался до тебя дозвониться и отправлял сообщения, поэтому ей захотелось узнать о тебе, и, поскольку я не дал ей шанса, она сделала поспешные выводы о том, что Брукс — наш ребенок. Заверение ее в обратном и объяснение того, кто мы с тобой друг для друга, тоже прошло не очень хорошо. Когда выяснилось, что мы знакомы всего пару недель, а она позвонила сразу после того, как мы встретились, все пошло еще хуже, она спрашивала, что, если бы она позвонила раньше. И опять же, все прошло не очень хорошо, когда я сказал, что, никаких «что, если» мы обсуждать не будем, так как я нашел кое-кого, у нас глубокая связь, мы оба намерены исследовать это, и я полностью к этому готов.
Я уставилась на него, больше не чувствуя неуверенности в том, что просто слушаю.
Я внимательно вслушивался в каждое его слово.
Джонни продолжал говорить.
— На этом бы все закончилось, и я бы приехал к тебе, но тут вмешалась людская молва, так что к тому времени, когда Марго и Дэйв добрались до фестиваля, то, что произошло с нами тремя на пикнике на том покрывале, передавалось из уст в уста. Марго разозлилась, да и для Дэйва Шандра тоже не ходила в любимицах, поэтому они решили вернуться к своей машине, заявиться на мельницу и высказать Шандре несколько своих мыслей.
— О, боже, — прошептала я.
— Да, — согласился он. — Марго набросилась на нее, и в результате получился фарш. Она растерла ее в порошок. Я старался вести себя с ней как можно более прохладно, да и чего она ожидала в нашей ситуации. Так что Шандра уже получила от меня пару ласковых, а появление Марго полностью ее добило.
— Черт побери, — пробормотала я, начиная жалеть Шандру.
Я надеялась, что Марго никогда не представиться возможность сделать из меня фарш, потому что полагала, у нее к этому талант.
— Да, — снова согласился он. — Но Марго еще не закончила, потому что сделала поспешные выводы о том, почему мы с Шандрой на мельнице, и ей тоже нужно было сказать кое-что и мне. О Шандре и о тебе. Шандра, услышав от Марго о глубине ран, что она оставила на мне, вбила себе в голову, что, возможно, она единственная, кто сможет меня спасти, и, даже будучи в раздавленном состоянии, попыталась это сделать. Мы с Марго разубеждали ее в этом, учитывая твое появление в этой драме, и если бы она вмешалась, то нанесла бы еще больший вред. Не выдержав, Шандра, убежала, и я провел остаток дня и большую часть вечера, разыскивая ее, чтобы убедиться, что в ее состоянии она не врезалась в дерево, попеременно пытаясь дозвониться до тебя. Когда я ее нашел, благополучно доставил к родителям и оставил там, уже было поздно, поэтому с тобой решил разобраться утром. Ты привела нас к тому, чтобы исправить проблему так, как мы ее исправили, на что, spätzchen, я не жалуюсь, так как то, что мы сделали у той стены, было чертовски жарко. И вот мы здесь.
Здесь мы и были.
Все, что говорил Джонни казалось очень определенным, просветляющим и, если я позволю этому быть, обнадеживающим.
Но даже думай я так, я понятия не имела, каковы наши отношения.
— Кто мы теперь? — спросила я.
Его брови сошлись вместе, и снова превратились из мужественных и привлекательных в совершенно зловещие.
Джонни оглядел сарай, повернулся ко мне, обхватил обеими руками и крепко сжал, сильно встряхнув, и спросил:
— Как думаешь, кто мы, черт возьми, теперь?
Я не знала.
Поэтому и спросила.
Но я рискнула предположить.
— Не уверена, что смогу это сделать, — осторожно начала я.
— Что сделать? — сердито спросил он.
— Иди за ней. Я не хочу быть…
— Не говори этого, бл*ть, — прорычал он.
Я закрыла рот.
— Элиза, она была три года назад. Я любил ее. Этого не изменить. Я любил ее, и она разрушила меня, когда ушла, потому что так сильно я ее любил. Я не собираюсь извиняться за это, или отрицать этого, или ходить с тобой на цыпочках по тонкому льду, пока мы выясняем, что есть у нас и почему это так чертовски хорошо, так чертовски интенсивно и так чертовски все.
Я снова моргнула, глядя на него.
Он думал, что мы были…
Всем?
— Я подумал, что ты этого захочешь, — продолжил он. — Ты хотела бы знать, что мужчина в твоей жизни может испытывать такие глубокие чувства к женщине, с которой он решил провести остаток своей жизни. Но с ней этого не произошло. Она ушла. Я не был Спящей Красавицей, без сознания и неподвижно, ожидающий ее возвращения. Жизнь идет своим чередом. Я встретил тебя. Она — горько-сладкое воспоминание, и теперь она вернулась в мою жизнь, а с тех пор, как ты прочно в ней обосновались, то, к сожалению и в твою. Но факт остается фактом: она — воспоминание.
— Она прекрасна, — сказала я ему то, что он наверняка знал.
— И что?
— Я… ну, она одевается как ты. Вы… вы двое… — Я сглотнула и закончила: — Подходите друг другу.
— Что тут сказать? Ее образ рокерши-наездницы — крутой. Всегда был таким. Но я не трахаю ее. Я трахаю девушку в платье с декольте, которое напоминает мне, как сильно мне нравятся ее сиськи, и, детка, это не просто сексуально. Это взрывоопасно. Платье с гребаными птичками, и оно все равно такое сексуальное, что, лишь взглянув на него, я хочу задрать подол к талии, а еще лучше, чтобы платье лежало на полу у кровати, моей кровати, твоей кровати, мне все равно. Но будь уверена, причина не в этом, я хочу быть с тобой не из-за нашего с ней прошлого. Я просто хочу быть с тобой.
Я отстранилась, не физически, и по раздраженному взгляду, который бросил на меня Джонни (или еще более раздраженному), поняла, что он это почувствовал.
И все же я ничего не могла с собой поделать.
— Так ты хочешь трахать меня, — заявила я, и я не могла скрыть обиду в голосе.
— Ну, да, — выдавил он. — Бесспорно, Из, ты — лучшая любовница, которая у меня когда-либо была. Никто даже близко с тобой не сравнится. Ты не на первом месте. Ты дала новое определение первому месту.
Что ж, это своего рода комплимент.
— А еще мне хочется больше твоего гуакамоле, — постановил он. — И теперь я каждый день просыпаюсь в гребаные пять утра, потому что не могу спать, зная, что ты здесь, — он махнул рукой, указывая на конюшни, — заботишься о лошадях в одиночку. Каждую ночь, Элиза, я ложусь спать, перебираю в уме все свое дерьмо, думаю о тебе и гадаю, трогаешь ли ты себя, думая обо мне. Кроме ночи после «Звезды». Тогда я не сомкнул глаз, не в силах выбросить из головы, что ты здесь одна, и как тот ублюдок издевался над тобой. Не могу выразить, какое облегчение я испытал, услышав, что твоя сестра с тобой. Я был рад за тебя, потому что знаю, ты ее любишь, и потому что ты здесь не одна, и о тебе есть кому позаботиться.