Кристен Эшли – Интрижка (страница 17)
— Да.
Махнув ей рукой на прощанье, я вышла из ее кабинета и вернулась к работе.
***
Я была в полной заднице.
Когда я вечером подъехала к дому, грузовик Джонни был припаркован слева, так что я ясно видела как он сидит на крыльце, развалившись в плетеном кресле-качалке, — одна нога вытянута, другая согнута в колене, две упаковки пива по шесть бутылок стоят рядом, — все спокойное понимание того, как обстоят дела с Джонни Гэмблом, вылетело в окно, и я дико нервничала.
Я опоздала.
И заставила его ждать.
Что было невежливо.
Я не сводила с него глаз, не позволяя себе думать, как хорошо Джонни выглядел, вставая из моего плетеного кресла-качалки, на моем маленьком крылечке с заваленными подушками качелями, хрустальными подсвечниками с железными завитушками, большими и маленькими цветочными горшками, витиеватой резьбой, украшавшей столбы по углам и сетчатую дверь (может показаться безумным, но эта резьба была одной из главных причин, по которой я купила дом).
Остановившись, я заглушила двигатель, схватила сумочку, а затем практически слилась с пассажирским сиденьем, пока нащупывала под ним свой телефон.
Я позвонила ему, находясь в двадцати минутах от дома, сказав, что почти на месте, и он может выезжать, но ему придется заскочить за пивом.
Он заверил меня, что заедет за пивом и будет у меня через сорок пять минут.
И тогда весь ад вырвался на свободу, часть этого ада заключалась в том, что мой телефон улетел под пассажирское сиденье, и я не смогла позвонить Джонни и предупредить об аде, и о том, что опоздаю, так что ему не нужно быть у меня через сорок пять минут.
Нащупав телефон, я схватила его, выпрямилась, вышла из машины, захлопнула дверцу и со знанием дела поплыла к нему по широкой гравийной дорожке на своих шпильках, Джонни теперь стоял, прислонившись к одному из украшенных резьбой столбов, и разглядывая меня сверху.
— Прости, — начала я. — Мне очень, очень жаль. После того, как я тебе позвонила, какой-то идиот, который кажется писал смс, свернул на мою полосу, и мне пришлось увернуться, чтобы избежать столкновения, отчего мой телефон улетел под сиденье. Так что, я не смогла дотянуться до него, чтобы позвонить тебе и сказать, что днем на 32-й улице начались дорожные работы, и движение перекрыли. Мне пришлось сделать крюк, который, как я думала, мог бы занять у меня пять минут, но обернулся в двадцать, и вот я опоздала, а тебе пришлось меня ждать.
Я слышала доносящийся из дома лай собак, и уже добралась до подножия трех ступенек, ведущих к крыльцу, но остановилась, перестав говорить, а также заметив, что Джонни разглядывает меня с головы до ног.
— Деловая девушка, — пробормотал он так тихо, что я почти не расслышала.
— Что?
Его взгляд переместился с моих шпилек к моим глазам.
— Ты юрист? — спросил он.
Я уставилась на него снизу вверх.
В «Доме» за «маргаритой» я рассказала ему, где работала.
— Я работаю в «Майло-Корп» в отделе по управлению безопасности данных. Кажется, я говорила тебе об этом в «Доме».
— Говорила. Ты их юрист?
— Нет, я возглавляю отдел управления данными.
Его губы дрогнули.
— Это все объясняет.
На мне были сшитые на заказ, классические черные брюки. Однако пояс украшал тонкий золотистый ремешок, который я отыскала в магазине винтажной одежды и который почти ничего не стоил, но выглядел на миллион баксов.
Еще я была в черной блузке с разрезами на рукавах, которая, даже я должна признать, выглядела потрясающе, к тому же я купила ее на распродаже (единственный способ, которым я покупала одежду), но все равно выложила за нее приличную сумму.
Кроме того, на мне были простые стильные черные туфли-лодочки с замшевым верхом и гладким, глянцевым, тонким, высоким каблуком. Обувь, которая стоила целое состояние (тоже куплены на распродаже), но я заботилась о них лучше, чем многие женщины заботились бы о своих детях.
В моей жизни у меня должно было быть три стиля одежды: повседневный, для работы по дому и в конюшнях, и деловой. Я тратила на них как можно меньше, даже если усердно искала вещи, которые прослужили бы долго и заставили бы меня чувствовать себя хорошенькой. Или, если дело касалось работы, чтобы выглядеть стильно, профессионально и серьезно, так как кому-то могло показаться, что для занимаемой мною должности я выгляжу слишком молодой и смазливой.
Я сделала вперед один шаг, пробормотав:
— Извини, я опоздала.
— Из, по шкале чистого великолепия твой дом стоит всего на пол ступени ниже моей мельницы, так что сидеть здесь и упиваться видом было нетрудно. За исключением того, что мне было жаль твоих собак, они сходят с ума с тех пор, как услышали мой подъехавший грузовик.
Мне понравилось, что он думал о моем доме так же, как и я (хотя его мельница была потрясающей, я бы не согласилась с тем, что мой дом стоял на пол ступени ниже, они занимали одну ступеньку, а мои акры, возможно, выдвигали меня немного вперед).
Но при напоминании о собаках я пробормотала себе под нос ругательство и поспешила к двери.
Открыв сетчатую дверь, я воспользовалась ключом и отперла парадную.
Демпси и Вихрь выскочили из дома в порыве пушистого ликования оттого, что мамочка была дома.
Я не беспокоилась о том, что Джонни был рядом. У обеих собак не возникало проблем с незнакомцами, если только проблем с ними не возникало у меня, и обычно они просто вели себя защитно и настороженно, пока я не давала им понять, что они могут быть дружелюбными.
Это, очевидно, не включало Кента, которого они ненавидели, но им разрешили это делать по понятным причинам.
К слову, ни одна из собак не проявляла к нему откровенное дружелюбие еще до того, как он показал себя настоящим психом (даже Демпси, будучи щенком, и, определенно, став взрослой собакой), но я мысленно отметила для себя оценивать реакцию собак на незнакомых людей, чтобы делать лучший выбор относительно того, кому позволять проводить время со мной… и с ними.
И вот, они увивались вокруг меня, тяжело пыхтя, облизывая и яростно виляя хвостами, а, завидев мою компанию, принялись увиваться вокруг Джонни, и к пыхтению, облизыванию и вилянию хвостов добавилось еще и обнюхивание.
Очевидно, Джонни получил знак одобрения.
— Дружелюбные, — пробормотал Джонни, наклоняясь к ним, чтобы как можно больше почесать голов и ушей, насколько позволяло их волнение.
— Горный пес — Вихрь, боксер — Демпси.
— Привет, мальчики, — пророкотал он низким, хриплым и сладким голосом.
Он не держал домашних животных.
Но любил собак.
Прежнее покалывание вновь скользнуло вниз по позвоночнику.
Джонни стало ясно в то же время, что и мне, что собаки игнорировали зов природы, чтобы получить ласки от незнакомца и поздороваться с мамочкой, им не хотелось уходить, чтобы заняться делами, когда на крыльце их ждало столько добра.
Поэтому, прежде чем я успела, Джонни поднял руку, щелкнул пальцами, указал вниз по ступенькам и скомандовал:
— Гулять.
Навострив уши, они посмотрели на него снизу вверх, а затем бросились вниз по лестнице, уткнувшись носами в землю в поисках идеальных мест для своих дел.
— Давай зайдем внутрь, — сказала я, наклоняясь, чтобы схватить ручку одной из упаковок с пивом.
— Детка, даже не думай об этом.
Полусогнувшись, я повернулась и посмотрела на него.
— Что?
Это вызвало у него широкую белоснежную улыбку, и он сказал:
— Оставь их. Я принесу. Просто тащи задницу внутрь.
Я кивнула, выпрямилась и зашла в дом.
Прохладное, тускло освещенное фойе сомкнулось вокруг меня, когда следом за мной вошел Джонни, и я бросила ключи и сумочку на боковой столик.
Я также заметила Келли, мою толстую, пушистую рыжую кошку, прогуливающуюся по фойе.
Она остановилась, оглядела меня, сразу же забыв о моем присутствии, оглядела Джонни, затем подошла к нему, скользнула боком по штанине его джинсов, затем выгнула дугой спину.
— Это Келли. Она кокетка. Джилл и Сабрина где-то здесь. Сабрина — серая, гладкошерстная. Джилл — тощая, длинношерстная, в серо-черную полоску с белой грудкой. Она крошечная и застенчивая. Вероятно, ты с ней не встретишься.
Если только он не придет снова. Джилл становилась смелее, чем более знакомым становился чужой запах.