Кристен Эшли – Госпожа Удача (страница 7)

Вещмешок, упакованный Шифтом.

Дерьмо.

— Номер шестьсот двадцать три. Лифты вон там. — Портье указал налево, но Уокер уже шел в ту сторону.

Я улыбнулась портье, пробормотав слова благодарности, взялась за ручку чемодана и последовала за Уокером.

Он нажал на кнопку еще до того, как я подошла и встала рядом с ним.

— Муженек, нам нужно поговорить, — тихо сказала я, он опустил голову, посмотрев на меня сверху вниз, его лицо оставалось таким же бесстрастным, как всегда, а затем оглянулся через плечо.

Он сосредоточился на чем-то, продолжая смотреть, не отрывая взгляд, и я тоже повернулась, чтобы увидеть, что привлекло его внимание.

Он изучал мужчину, стоявшего у стойки портье. Он был очень худым, и когда я говорю «худым», имею в виду как скелет. Удивительно, как только одежда на нем держалась, вот до чего он был тощим. Светло-каштановые волосы с намеком на рыжину, но их было немного. Редкие пряди, сильно просвечивали на макушке и были очень коротко подстрижены. Он носил очки. Черты лица заостренные. Учитывая, что внешне он особо ничем не выделялся, я удивилась тому, что одежда на нем была очень хорошего качества, и с его ростом подходила как нельзя лучше.

И, регистрируясь у стойки портье, он смело смотрел на Тая Уокера, просто храбрец храбрецом, но в то же время от его взгляда по коже поползло неприятное чувство. Если бы он ухмыльнулся, я бы не удивилась. Но меня поразило, что этот явный дохляк вел себя настолько дерзко, учитывая, что мужчина, стоявший рядом со мной, был в три раза его больше (и эти три раза были значительными), и мог с легкостью переломить его пополам.

Но в нем чувствовалась уверенность.

Эта смелость бросалась в глаза.

Как странно.

— Ты его знаешь? — спросила я, когда прибывший лифт издал сигнал, а потом случилось это.

Тай Уокер впервые прикоснулся ко мне (первое прикосновение, когда он не искал следы игл, одновременно раздражая меня).

Кончики его пальцев легли мне на поясницу и надавили вперед, так что я вошла в лифт, катя за собой чемодан. Его рука опустилась, он повернулся лицом к дверям, и я автоматически сделала то же самое, он наклонился в сторону, нажав кнопку шестого этажа, и после нескольких раздражающих секунд, когда лифт по какой-то причине оставался открытым, двери закрылись.

Но я почти ничего из этого не заметила.

Потому что чувствовала пять обжигающих отметин, горящих на пояснице, где он меня коснулся. Прикосновение было легким и длилось недолго, но я все равно чувствовала ожог. Как от выжженного на коже клейма.

Пока лифт поднимался, я ждала, когда это ощущение исчезнет, хотела этого, но оно не исчезало. Отметины оставались горячими и глубокими, я ни разу не испытывала ничего подобного. Я даже не понимала, что это такое. Просто знала, насколько сильно это чувство. Знала, что оно изменит мою жизнь. И по какой-то причине знала, что даже если ожог исчезнет, всю оставшуюся жизнь я буду помнить эту поездку на лифте.

Лифт остановился, двери скользнули в сторону, и я, все еще думая об ожоге, на автомате последовала за ним по коридору к номеру. Воспользовавшись ключ-картой, он вошел, не придержав для меня дверь.

Когда она начала закрываться, я, не думая, толкнула ее и прошла внутрь.

Дверь за мной захлопнулась.

Он бросил сумку на низкую широкую полку напротив кровати, предназначенную для багажа, с одной стороны этой полки возвышались три ящика, над ней висел большой телевизор с плоским экраном, с другой стороны был шкафчик, вероятно, с мини-баром, а сверху крепился привлекательный держатель из кожзаменителя с пультом от телевизора.

Уокер тут же расстегнул сумку. Я остановилась в коридоре, который вел в комнату, и поставила чемодан на пол рядом с собой.

От медленно угасающего ожога от его прикосновения к моей спине мое отключившееся сознание отметило, насколько хорошим был номер, очень, очень хорошим. Он был большим, больше, чем я ожидала, больше, чем думала, могут быть гостиничные номера. Стильная мебель, отполированное дерево, исключительная чистота. На огромной кровати лежало пуховое, а не тонкое, одеяло с красивым покрывалом. Были даже декоративные подушечки. В дальнем углу у окна, по обе стороны от стола, стояли два широких кресла и напольный торшер, в другом углу, дополняя зону отдыха, располагался элегантный письменный стол с лампой, обращенный к комнате по диагонали.

На самом деле, мне никогда не приходилось бывать в номере лучше.

Вообще-то, за свои тридцать четыре года я мало где останавливалась.

Ронни обещал много прекрасных моментов в сказочных местах, и, прежде чем эти обещания превратились в ничто, в нашей жизни было время, когда его будущее было настолько ярким, что такой номер был бы для нас ерундой. Наше будущее предполагало путешествия по всему миру, где у нас было бы все только самое лучшее. Лучшие номера. Лучшая еда. Лучшее шампанское. Самая лучшая одежда. Классные тачки. Большие дома. Домработницы. Мы собирались жить на широкую ногу. Он говорил, что я буду купаться в золоте. И он не шутил. Он любил меня так сильно, что я могла бы все это получить. Он бы сделал это ради меня.

А потом он все запорол.

Мне не нужно было золото, мне нужен был только он. Но, в конце концов, он все испортил, настолько сильно, что у меня не стало даже его.

Услышав, как что-то ударилось о поверхность полки, я выплыла из задумчивости, и сфокусировалась на Уокере.

Потом я почувствовала, как мои глаза расширились.

Он рылся в сумке, собранной для него Шифтом, и теперь выкладывал на деревянную полку над мини-баром толстые рулоны хрустящих, новеньких купюр, туго стянутых резинками. В первой пачке были двадцатки. Во второй — тоже двадцатки. В третьей — полтинники. На полтинниках у меня перехватило дыхание.

В четвертой — еще двадцатки.

Потом он достал обойму пистолета, и, когда бросил ее рядом с купюрами, она стукнулась о дерево.

Я перестала дышать.

Еще одна обойма. Еще одна пачка с полтинниками. Коробка с патронами. Еще одна пачка двадцаток.

Потом пистолет.

Я втянула в себя воздух.

— Э-м, дорогой? — позвала я на выдохе. — Полагаю, назрела необходимость семейного собрания.

Он повернул лишь голову, тело оставалось склоненным над сумкой, и его светло-карие, миндалевидные глаза, с завивающимися ресницами, встретились с моим взглядом. Как обычно, он ничего не сказал.

Я кивнула на полку.

— А что это за банк и оружие?

Он не сводил с меня глаз. Затем выпрямился и повернулся ко мне.

Я напряглась, стараясь не убежать, хотя не знала, почему, возможно, потому, что он доказал, насколько быстро действовал руками, а мне не хотелось выяснять, столь ли быстры его ноги.

Он по-прежнему молчал.

— Я, конечно, не офицер по условно-досрочному освобождению, — продолжила я, — но, насколько знаю, освобожденным не разрешается иметь при себе оружие.

Наконец, он заговорил:

— У тебя судимости нет.

Я почувствовала, как дернулась голова, и в то же время была уверена, что глаза вылезли из орбит.

Затем я выдохнула:

— Что?

— Возникнут проблемы, 38-й — твой.

В этот момент я почувствовала, что пришло время для разговора.

Сделав к нему два шага, я остановилась.

— Как я уже говорила во время нашего последнего и единственного разговора, Шифт знает мои границы. Любые проблемы, которые могут, — я подняла руки, и его прекрасные глаза переместились к ним, я показала воздушные кавычки и сказала: — «возникнуть», — затем опустила руки, и его взгляд вернулся к моим глазам, и я продолжила, — и для которых потребуется 38-й калибр и полдюжины пачек наличных, — не в моих приемлемых границах.

Он уставился на меня.

Затем он сделал ко мне четыре шага (что с моими ногами, вероятно, было бы около семи), а затем я обнаружила, что моя сумочка соскользнула с плеча. С немалым беспокойством я наблюдала, как он в ней копается, и почувствовала некоторое облегчение, когда он вытащил телефон. Он повернулся, бросил сумочку через всю комнату на кровать, потом повернулся ко мне, большим пальцем открыл телефон и приложил его к уху.

Я ждала, пока он дозвонится. И он тоже. Затем он закрыл его, снова открыл, снова нажал несколько кнопок и приложил к уху.

Я ждала. И он тоже. Затем он закрыл его, открыл и повторил.

Я ждала. Как и он.

Наконец, он заговорил:

— Это не Лекси, мразь, а Уокер. Какого хрена?

Я сжала губы, потому что его лицо все также было лишено эмоций, но голос звучал низко и грохочуще. Или же более низко и грохочуще, чем обычно. Я не очень хорошо его знала, но чувствовала, что это говорит о крайнем недовольстве.

— Ага, с ней, да, — непонятно (по крайней мере, для меня) рычал он в трубку, помолчал, а затем заявил еще более громко: — Да, сумка под завязку. — Еще одна пауза, потом: — Она ни черта не понимает, — снова пауза, потом: — Господи Иисусе, какое же ты ничтожество.

Затем он захлопнул телефон и бросил его на полку, отчего тот загремел. Потом он посмотрел на меня.