Кристал Сазерленд – Дом Холлоу (страница 18)

Копы задавали множество вопросов и обменивались недоверчивыми взглядами каждые секунд тридцать. Оно и понятно. Несмотря на то что мы опустили самые невероятные детали, история все-таки выглядела дикой и невероятной. И случилась в дикой и невероятной семье.

Когда полицейские уехали, Виви позвонила матери, а агент Грей – ее пресс-секретарю. Через час весь мир знал, что таинственная и прекрасная Грей Холлоу исчезла. Снова. Если неделю назад она была знаменитой супермоделью, то теперь стала тем, что влекло людей в десять раз сильнее: неразгаданной тайной.

Теперь все началось. Официально.

Так мы оказались на пресс-конференции, которая изначально должна была пройти в маленьком зале местного полицейского участка, но пресс-секретарь Грей настояла на роскошном отеле в качестве локации.

Нас проинструктировали, как мы должны выглядеть: грустными, беспомощными и отчаявшимися. Это было нетрудно: мы действительно ощущали себя беспомощными. Грей рассчитывала на нас, надеялась, что мы станем ее искать. Так и было. Сестра оставила кучу секретов, которые были по зубам только нам, и даже «хлебные крошки» в надежде, что ее спасут. Но мы не справились.

Мы упустили какую-то очень важную деталь. И теперь Грей нет с нами. А единственные люди, которые могли ее разыскать, чувствовали себя совершенно потерянными.

При мысли о сестре, одинокой и напуганной, ждущей, что мы с Виви вызволим ее, мое сердце болезненно сжалось. Она надеется, она уверена, что мы придем. Но в конце концов предстоит осознать, что она в нас ошиблась.

«Я люблю тебя, – подумала я, едва сдерживая рыдания. – Пожалуйста, знай, что я люблю тебя. Знай, что я старалась как могла».

Журналисты с жадностью щелкали затворами, упиваясь моим горем. Из-за вспышек у меня разболелась голова. Кейт пробормотала свою часть, но ее обращенная к Грей просьба вернуться домой звучала неубедительно. Губы сжаты, выражение лица отсутствующее. Я видела запись пресс-конференции, в которой участвовали родители, когда мы пропали в первый раз. Тогда мама едва не сошла с ума. По щекам текли слезы, глаза были красные и дикие, широко раскрытые. Каждые десять минут она прижимала к носу промокшую салфетку и умоляла, молила нас вернуться.

В этот раз все было по-другому.

Тот месяц был самым тяжелым в жизни моих родителей. Он оставил глубокие раны в душе и буквально сломал их, каждого по отдельности и как пару тоже.

Они винили друг друга. Они винили себя. Ведь это Гейб настоял на поездке в Шотландию, чтобы навестить его родителей и отпраздновать с ними Рождество и Новый год. А Кейт захотела прогуляться по улицам старого города в полночь, чтобы посмотреть праздничный салют. Но маршрут выбирал Гейб, и оба они на секунду отвлеклись, чтобы поцеловаться под грохот фейерверка.

Его вина.

Ее вина.

Их вина.

Наша вина.

Разве они не учили нас не разговаривать с незнакомцами? Разве не учили не отходить далеко? Может, они недостаточно старались, были слишком жесткими с нами или слишком мягкими. Недостаточно. Недостаточно. Недостаточно.

В последующие за нашим исчезновением дни дом бабушки и дедушки обыскали, но ни крови, ни признаков борьбы не обнаружили. Поисковые собаки обошли все комнаты и коридоры, вынюхивая следы убийства. Сад в заднем дворе полностью перекопали. Машину изъяли как возможную улику. С дюжину свидетелей были опрошены в попытке сложить картинку произошедшего днем ранее. Наши тела искали повсюду. Родителей проверили на детекторе лжи; у них сняли отпечатки пальцев; их фотографировали. Не знаю, кто преследовал их сильнее: полиция или журналисты. Пресса запечатлевала их на снимках в самые жуткие моменты. Когда они плакали слишком сильно, люди говорили, что они переигрывают. А когда старались держаться, их обвиняли в холодности.

И не дай им боже улыбнуться.

Никто не верил в их рассказ. Да и с чего бы? Это ведь невозможно. Кто может похитить троих детей без единого звука? Кто может сделать такое за секунды? Они не могли уехать из Эдинбурга, не найдя ответов. Не могли работать. Не могли оставаться в доме бабушки и дедушки, который теперь считался предположительным местом преступления. Они истратили все сбережения на отели и аренду машин, а также билборды с нашими фотографиями. Почти ничего не ели, почти не спали. Стучались в каждую дверь в старом городе. В отчаянии слонялись по улицам, переходя в отношении друг к другу от сострадания к ненависти из-за того, что случилось с нами.

Их души были разбиты вместе с их браком.

Однажды, когда их уже собирались арестовать за убийство собственных детей, они кое о чем договорились.

– Если выяснится, что они погибли, – сказала Кейт нашему отцу, – убьем себя?

– Да, – ответил Гейб. – Если они погибли, то и мы убьем себя.

В ту ночь какая-то женщина нашла нас на улице: голых и дрожащих от холода, но невредимых. Газеты напечатали опровержения, извинились перед моими родителями за ложные обвинения и заплатили им большие отступные. Этой суммы хватило, чтобы определить нас всех в дорогую частную школу.

Гейб и Кейт так никогда и не оправились. Рана была очень глубока. Как и те, что они сами нанесли друг другу. Горе из клятвы «в горе и радости» оказалось тяжелее, чем они могли себе представить.

Теперь мама вновь переживала ту же трагедию. Я сжала ее руку, она ответила тем же.

Наконец наше участие в пресс-конференции завершилось. Было решено, что мы с Виви выступать не будем, чтобы не отвлекать фокус внимания от Грей. Когда мы встали и направились к выходу, журналисты принялись выкрикивать вопросы. Они умирали от любопытства с того момента, как увидели нас.

– Айрис, Виви, вы можете прокомментировать то, что случилось с вами в детстве?

– Вы будете помогать с расследованием?

– Что на самом деле случилось с вами в Шотландии?

– Грей похитили те же люди, что и в первый раз?

– Кейт, что вы скажете людям, которые все еще считают вас виновной в похищении собственных детей десять лет назад?

Я опустила глаза и уставилась в пол. Полиция проводила нас в соседнюю тихую комнату, показавшуюся раем после шума толпы. Как только дверь за нами закрылась, члены семьи молча разошлись в разные стороны. Виви отправилась прямиком в бар, а мы с Кейт вернулись в большой пустой дом. Мама заперлась в своей темной комнате вместе с кошкой, а я осталась одна, все еще в платье сестры.

Телефон в кармане пискнул. С момента первой публикации об исчезновении Грей в прессе он не унимался. Приходили сообщения от учителей, родителей моих подопечных и ребят из нашей школы, с которыми я даже никогда не разговаривала. Номер моего телефона передавался из рук в руки, чтобы каждый мог поделиться своими мыслями и молитвами.

Новое сообщение пришло с очередного неизвестного номера.

Господи боже, малышка. Я насчет Грей. Это так ужасно.

Надеюсь, вы скоро ее найдете!

P. S. Скажи, ты успела передать мое портфолио ее агенту? Помнишь, я присылала его в инстаграм? Пока со мной так никто и не связался. Вероятно, они заняты всей этой шумихой вокруг исчезновения твоей сестры. А я решила на всякий случай напомнить о себе!

Шрам пылал и саднил, так что я решила поскорее снять вельветовое платье и выскользнула из него прямо в коридоре. Скомкала ткань дрожащими руками и закричала, уткнувшись в нее. Мне захотелось сделать что-то из ряда вон, испортить, разрушить что-нибудь прекрасное – так что я порвала платье на куски. В какой-то момент из него выпал крошечный листочек, из тех, что Грей, бывало, прятала в швах. Я бросилась на пол, прислонилась спиной к стене, развернула записку и мгновенно узнала почерк Грей и ее салатовые чернила.

Я девочка из хлебных крошек, потерянная в лесах.

«Да уж, Грей, – подумала я, – кто бы спорил?»

Что делать, когда тот, кого вы очень любите, исчез? Когда все, что вы могли сделать, уже сделано? Чем занять себя в долгие часы ожидания, наполненные страхом и чувством потери? Виви решила, что ей лучше всего напиваться до чертиков и поддерживать это состояние. А я бродила с этажа на этаж, оживляя воспоминания о Грей в каждой комнате. Саша ходила за мной по пятам, словно чувствовала мои тревогу и печаль.

Здесь, в кладовке под лестницей, Грей, бывало, расстилала одеяло, разбрасывала подушки, вешала гирлянду и читала нам по вечерам «Хроники Нарнии».

Я прижимала кончики пальцев к пластиковым лампочкам и смотрела в удивлении, как свет проникает сквозь мои пальцы. Флуоресцентно-красные, с незаметными капиллярами и венами. Сколько же секретов таилось под моей кожей.

Здесь, на кухне, она каждое воскресенье готовила, пританцовывая под «Смитс» или «Пиксис», обшаривая шкафы и оставляя на полу дорожки муки.

А тут, в моей комнате, она сворачивалась калачиком рядом со мной, когда я болела, и рассказывала сказки о трех храбрых сестрах и монстрах, которых они встретили в темноте.

Здесь, в опустевшей комнате, висел ее постер, изображающий ладонь и значения зон на ней в хиромантии. Полки Грей были заполнены разными бальзамами и ароматическими палочками.

Я долго сидела на ее кровати, стараясь вспомнить, как комната выглядела до отъезда сестры. На полу всегда валялась одежда, а кровать никогда не была заправлена. Глициния проникала через окно и захватывала угол комнаты. На прикроватном столике стояла лампа из розовой гималайской соли. Рядом – практический гид по рунам с заворачивающимися уголками страниц. Грей любила почитать его перед сном. На туалетном столике лежали пучки трав, кристаллы и книги с надписями из древнеримских табличек.