Кристал Джей Белл – Фонарщица (страница 2)

– Да, «Мириам» пора бы вернуться, но посмотрим. Вы знаете не хуже меня, какой темпераментной бывает Атлантика.

Я не могу совладать с дрожью в голосе. Весной, перед отплытием, нашей китобойной шхуне требовался бондарь, и Джози не замедлил воспользоваться шансом. Одна мысль о том, что его судно не вернется в намеченный срок, грозит напрочь лишить меня самообладания. Прятать подальше все мысли о Джози до его возвращения – вот мой единственный способ сохранить рассудок. Но это не всегда легко.

Я нарочно хватаюсь за стремянку:

– Я извиняюсь, но мне на самом деле уже пора.

Сюзанна уходит, задевая меня юбкой и не сказав ни слова. Молли только вздыхает и ласково мне улыбается. Русый локон выбивается у нее из-под шляпки, добавляя лицу мягкости.

– Что ж, я надеюсь, ты передумаешь и придешь. Передавай Пруденс[2] привет от меня.

Когда они скрываются за деревьями, в парк возвращается тишина. Ну, почти. Спорадический храп Бенджамина продолжает сотрясать воздух, а над головой у меня шелестят деревья.

Солнце зашло, и сумерки вступили в свои права, но скоро опустится тьма. Я перехватываю поудобней стремянку под мышкой. С фонариком в руке иду быстрым шагом из Зеленого к витринам магазинов. Как я и ожидала, туман уже добрался до делового района и медленно поглощает фасады бондарной мастерской, кузницы и скобяной лавки с ненасытным аппетитом. Тени оживают, и я почти готова поверить, что рядом со мной кто-то есть.

Суеверные слухи облепили наш порт, как насекомые – труп. Они исходят не только от старожилов. Здесь так много людей со всех уголков мира, что до меня доходит молва о речных келпи, африканских водяных, которые увязываются за кораблями в порт, и о вилах[3], заманивающих и топящих мужчин. Духи китобоев, пропавших в море, приходят, чтобы лишить жизни тех, кто вернулся из плавания. Один из местных утверждает, что единственный оберег от беды – это жемчужина, найденная в наших речных устрицах. Все суеверия друг друга стоят.

Впрочем, не стану отрицать, что туман любит подшутить. Он по пятам преследует меня. Побуждая ступать куда не следует. Но я могла бы обойти эту деревню с завязанными глазами и не сбиться с пути. Вообще-то я так уже делала. Мы с Джози играли в такую игру еще до того, как он стал подмастерьем бондаря. Он брал ленту и завязывал мне глаза, кружил меня и говорил, куда идти. Я ни разу не ошиблась.

«Как тебе это удается, Темп? Ты колдуешь или что?» – спрашивал он с трепетом в голосе. «Нет, конечно. Это все выдумки. – Даже сейчас я помню, как у меня потеплели щеки от удовольствия. – Да и какая польза в таком навыке?» – «Польза есть, и ты это знаешь».

Джози был прав. Когда приходит ночь, а с ней и неизбежный туман, только фонари не дают редким прохожим заблудиться – подобие надежности в таком месте, где люди то и дело пропадают без вести. Если найдется тело, у нас будут ответы, и мы сможем что-то решить. Но в нашем морском порту такие подачки – редкость, черная метка, от которой нам никогда не избавиться. Туман наползает из леса к северу от городка, накрывая Уорблер волной безвестности, и, если не держаться фонарных столбов, сгинешь навеки. Но я всегда найду дорогу. Па об этом позаботился.

Даже если бы я не знала, где нахожусь, лихой смех и крики, доносившиеся из таверны, подсказали бы мне. Британские, голландские и испанские диалекты вперемешку с другими, неизвестными мне. Фонарь перед входом, как безмолвный свидетель, наблюдает за группкой мужчин: те стакиваются[4] о чем-то, бьют по рукам и запрокидывают головы для выпивки. Новые бражники – черные, мулаты, белые – выкатываются из таверны на улицу, словно цветные шарики. Некоторые смутно мне знакомы, успели примелькаться.

Китобойное судно этой команды прибыло на неделе из Нью-Бедфорда, не слишком далеко к северу от нас. Расползся слух, что за несколько недель до того, как они должны были выйти в плавание, носовая фигура, венчавшая их корабль, треснула. Плохой знак. Поскольку они люди суеверные и предпочитают не рисковать, бороздя моря вопреки предзнаменованиям, они отправили в Уорблер гонца и поручили нашему корабельному резчику изготовить новую фигуру. Когда корабль вышел в море, капитан направил его сюда, чтобы принять фигуру, прежде чем снова выйти на промысел.

Уорблерский порт славится, помимо прочего, счастливыми носовыми фигурами.

И пока Гидеон заканчивает новую фигуру, наша таверна развлекает китобойную команду. Кроме того, корабли, которые строят или чинят на нашей верфи, – это захожие китобойные суда, приносящие немалую выручку деревне. Обычно мы миримся с пьяной удалью их моряков, пусть и неохотно. Я иду по краю дорожки, чтобы не обращать на себя лишнего внимания.

Остановившись под фонарем, я замечаю Дэвида, рыбака из местных. Он стоит привалившись к стене, с курительной трубкой в скрюченной руке. Он склоняет голову, его лицо – твердая, задубелая кожа и мягкая нечесаная борода.

– Добрый, Темперанс.

– Дэвид, – киваю я.

Один из китобоев поворачивается ко мне, отводя кружку ото рта. Настоящий верзила, нависает над всеми. Спорить готова, что он мог бы без труда обхватить четверых своих спутников. И поднять, наверное. От его взгляда у меня сводит желудок. Когда на тебя так пристально смотрят, быть центром внимания очень неуютно. Я натягиваю кепку до предела, прежде чем приставить к фонарю стремянку и взобраться на нее.

– Темперанс? Мужик с девичьим именем?

Его голос оправдывает мои опасения: низкий, сардонический и хищный. Ответное фырканье разносится над таверной, подобно клекоту стервятников.

– Это не мужик, Леонард, – смеется кто-то еще.

Я бросаю взгляд через плечо на Дэвида, пока китобои судят о моей половой принадлежности. Без этого никак, стоит мне показаться на людях в брюках, но я привыкла к такой реакции незнакомцев. Дэвид потягивает трубку и закатывает глаза. Я улыбаюсь и снова перевожу внимание на стекло.

Чья-то рука сжимает мою ягодицу. Я дергаюсь вперед, налетаю на столб, ахая в негодовании. Стремянка дрожит под ногами.

– Ёксель-моксель! Либо у этого малого самая нежная попка в Новой Англии, либо это баба!

Я слышу, как изо рта брызжет слюна, перемешанная с выпивкой, кто-то кашляет, хохочет. У меня горит кожа от гнева. «Всегда хорошенько подумай, прежде чем отвечать, Темп». Голос Па у меня в голове такой мягкий, интонация вселяет спокойствие, но моим телом сейчас управляет кто-то другой. Я хватаюсь за фонарный столб и пинаюсь наугад. Почти надеясь, что промахнусь.

Но зря. Мой башмак попадает во что-то твердое, прежде чем отскочить. Вероятно, в плечо китобоя Леонарда. На секунду повисает тишина, и мне кажется, что все застыли, затаив дыхание. У меня самой сердце захолонуло от такой дерзости.

Тишина сменяется ревом Леонарда:

– Ах ты тварь!

Я соскакиваю со стремянки. Земля бьет меня по ногам, и сумка дергает за плечо. Туман отхлынул. Я успеваю пройти несколько шагов и чувствую, как чьи-то пальцы скребут мне спину. Поднимается гомон. Воздух пахнет кислым перегаром и виски.

Леонард хватает меня за куртку и разворачивает к себе. Мы смотрим глаза в глаза – его карие, налитые кровью, и мои голубые, – и он замахивается своим кулачищем. Звучит пронзительный свист, и кто-то спешит к нам по улице. Китобой застывает на месте, его грудь вздымается в такт дыханию. У меня в ушах отдается пульс, сливаясь с ритмичным стуком ботинок подбегающего констебля.

– Отцепитесь друг от друга немедленно, – командует Генри.

Он поднимает руку, давая знак пьяным китобоям расступиться. Как ни странно, они подчиняются. Глаза Леонарда злобно сверкают, а на румяной щеке дергается мышца. Его гнев неоправдан и только распаляет мою собственную ярость. Генри подходит к нам, зажимая шляпу под мышкой и поигрывая дубинкой:

– Что тут творится?

– Она лягнула меня! – Леонард брызжет слюной.

Его дружки у входа в таверну согласно гомонят.

– А он меня лапал, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Они начинают болеть от давления, но только так я и могу дать выход гневу: он поступил нехорошо. И тем не менее мне приходится сжать всю мою волю в кулак, чтобы не извиниться.

– Это правда, Дэвид? – Генри переводит взгляд на Дэвида, курящего трубку.

Тот кивает. Леонард смотрит волком на меня, презрительно кривя губы.

– Я тя бил? Нет. И чо это ты вырядилась мальчишкой, а?

Пьяная орава у него за спиной гомонит в знак согласия, слов не разобрать, они тонут в смехе. Генри только вздыхает, и я слышу, как в этом вздохе растворяются возможные последствия для Леонарда. Я чувствую себя беспомощной, когда Генри, пожав плечами, выпускает из рук дубинку.

– Он нездешний, Темперанс. Что с него взять?

Я прикусываю себе щеку, и привкус меди так же неприятен, как и этот китобой.

– Темперанс – фонарщица. – Генри поворачивается к Леонарду. – Не знаю насчет вас, но, сдается мне, лазать вверх-вниз по стремянке в платье трудновато.

– Ну, это непорядок. Это мужская работа.

Привкус меди усиливается.

– Что здесь важно, так это чтобы вы все оставались на пристани. – Похоже, Генри не считает нужным осадить Леонарда, поскольку обращается ко всей группе. – Перемещаться в тумане опасно, особенно если вы не знакомы с нашим городком и фонари еще не горят.

Один неверный шаг в пустоту в пьяном угаре может легко привести к тому, что кто-нибудь свалится в ручей или реку. Одни тонут, другие сворачивают себе шею, третьи раскраивают голову, оставляя багровые брызги на камнях. Такое случалось не раз и, вероятно, не раз еще случится. Мне никогда не забыть те несколько случаев, когда я выходила гасить фонари и натыкалась на чьи-то тела.