Кристал Джей Белл – Фонарщица (страница 12)
– Я понимаю, ты чувствуешь себя в западне, потому что вынуждена отказаться от своего счастья ряди меня и мамы. Так обошлась с тобой жизнь. С нами. Но это? – Она качает головой. – Ты сама загнала себя в угол, когда поцеловала Гидеона. И это низко – заставлять меня расплачиваться за твои ошибки.
Откуда в ней это? Я и не знала, что моя сестра может быть такой. Ее обвинения обжигают, как огонь. Скоро от меня ничего не останется, кроме кучки пепла, который она выметет за дверь. Как она может говорить такие ужасные вещи, да еще с такой убежденностью? Гнев поднимает меня на ноги. Из-за этой чуши. Этой угрозы. Все из-за Гидеона. Будь он проклят.
– Я забочусь о тебе не потому, что загнала себя куда-то. Я забочусь о тебе, потому что люблю тебя. Это и есть семья. И поскольку я люблю тебя, я говорю тебе, что Гидеон опасен, и тебе нужно держаться от него подальше. Па меня предупреждал, но я отмахнулась и буду сожалеть об этом до конца своих дней.
По дому разносится бой часов. Половина первого. Начинается моя смена. Я проскальзываю мимо Пру и выхожу из гостиной, чуть не натыкаясь на маму. Она отворачивается и скользит обратно к камину, неслышно ступая по потертому ковру. Она грела уши? Я засовываю это любопытное открытие подальше, вместе с остальными. Мне некогда обдумывать их.
– Ты не можешь запретить мне видеться с Гидеоном, – говорит Пру мне вслед.
На столе меня ждет фонарь, пока я достаю перчатки из кармана куртки и надеваю. Затем натягиваю на голову кепку, не утруждаясь приколоть ее.
– У меня тоже не все складывается по-моему, Пру. Но это не значит, что я теряю голову и устраиваю истерику.
– Я взрослая женщина, Темп! – Стоит ей топнуть ногой, как она снова становится пятилетней девочкой. – Мне тоже пришлось быстро вырасти. Как и тебе. Не строй из себя жертву.
– Не веди себя как маленькая, – отрезаю я, остервенело чиркая спичкой, чтобы зажечь фонарь.
– А ты не относись ко мне как к маленькой.
Все мои благие намерения разбиваются вдребезги, и в осколках отражаются гадкие обвинения Пру. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
– Все, что я делаю, каждое решение, что я принимаю, продиктовано твоими интересами. Это все ради тебя.
– И еще одна родительница мне не нужна. – Упрямый наклон ее головы копирует мой собственный. Я отмечаю россыпь веснушек на ее щеках, и в следующий момент она вытирает слезы. – Мне нужна просто сестра.
Мы зашли в тупик, и ни одна не хочет уступать. Как будто мы снова маленькие девочки, дерущиеся за последний кусок пирога. Но рядом нет Па, который обратит все в шутку, заставит нас посмеяться над тем, как глупо мы ведем себя. А маме совершенно все равно, она знай себе покачивается в своей качалке в углу. Я здесь старшая сестра. Неважно, как сильно меня ранят слова Пру, я не стану отвечать ей тем же. И фонари меня заждались.
Я вздыхаю:
– Хотелось бы мне, чтобы ты меня уважала хотя бы настолько, чтобы считаться с моим мнением о Гидеоне. Да, ты уже взрослая. Но ты еще слишком юная и неопытная, чтобы отмахиваться от того, что нужно понимать… – Я вскидываю руку, не давая ей возразить. – Это и ко мне относится. Я знаю, что несовершенна.
Иначе Молли не пропала бы. Я должна была сообщить Генри, как только услышала крик. Я больше не могу игнорировать самый главный инстинкт самосохранения – интуицию.
– Я ему не доверяю, Пру. Не могу.
«Держись подальше от Гидеона», – вспоминаю я шепот Па. Как и пальцы Гидеона в моих волосах перед тем, как он сжал их в кулак. Я вздрагиваю всем телом, отгоняя это воспоминание. Пру не останавливает меня, когда я ухожу с фонарем в руке, и щелчок двери кладет конец нашему разговору. Вечерний воздух прохладен, и это приносит облегчение моей разгоряченной коже. Я делаю глубокий вдох, радуясь возможности побыть одной. Однако облегчение длится только до конца дорожки, где меня ждет Генри.
– Почему ты не сообщила о них, Темперанс? – рявкает он.
Не считая резкого вдоха, мне каким-то образом удается обуздать эмоции. Я киваю в знак приветствия проходящей мимо паре и жду, пока она не удалится за пределы слышимости.
– О чем не сообщила?
– Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь.
Его тон холоден, как зимний ветер, и это уязвляет мою гордость. Я не хочу видеть укор и гнев в глазах Генри, но не смотреть на него – признак трусости, лишь усиливающий впечатление моей вины. Умолчав о фонарях, я не сделала ничего плохого. Это я знаю твердо.
Я смотрю в его изможденное лицо:
– Я услышала крик, когда зажигала фонари. Он прозвучал неподалеку, где фонари горели. Так что пара погасших фонарей возле Зеленого через несколько часов тут ни при чем. Я думала об этом, Генри.
– Думала, говоришь?
– Разумеется. – Я иду дальше по улице и останавливаюсь только возле колокола перед ратушей.
Я дергаю за веревку, привязанную к язычку, и звоню в колокол один, два, три раза. Выполнение привычных действий – вот что не дает мне окончательно расклеиться. Я быстро беру свое снаряжение из сарая и нахожу поджидающего меня Генри под фонарем по другую сторону двора. Я приставляю стремянку к поперечной перекладине.
– Откуда тебе знать, что фонари погасли через несколько часов? – не унимается он.
Я невольно бросаю на него злобный взгляд. Мне надоела эта завуалированная головомойка.
– Тогда как раз поднялся ветер. Поэтому я в первую очередь и пошла проверять фонари.
Медные пуговицы Генри поблескивают в свете моего огонька. Где-то неподалеку хлопает дверь. По булыжной мостовой скрипят и громыхают колеса фургона. Все возвращаются домой. Генри скрещивает руки на груди и смотрит на меня с таким видом, что я снова чувствую себя маленькой. Мне сразу становится стыдно, и я злюсь.
– Бенджамин заметил, что фонари не горят, перед тем как вернулся в таверну около семи.
Бенджамин. Городской пропойца. Просто чудо, что этот человек до сих пор не пополнил число пропавших без вести в Уорблере, свалившись в реку по пьяни. Я даже не пытаюсь скрыть усмешку.
– У Бенджамина, Генри, по венам давно вместо крови бежит алкоголь. Вам не хуже меня известно, что на него нельзя полагаться. Вы действительно верите, будто он заметил, что фонари не горели?
– Учитывая, что только от него я и узнал о сдохших фонарях? Да, – чуть не выкрикивает он, и я невольно вздрагиваю.
Он загнал меня в угол. Мне некуда идти, кроме как наверх. Я карабкаюсь по стремянке, подальше от его обвинений, чтобы подрезать фитиль. Уважение, которое я внушала когда-то Генри, сократилось настолько, что он верит слову пьяницы больше, чем моему. К тому же пьяницы похабного.
Вдруг у меня возникает мерзкая догадка, и мои глаза округляются.
– А что, если это Бенджамин?
– В каком смысле?
– Его обходит стороной любая женщина в Уорблере. Он с любой из нас ведет себя развязно, когда переберет, то есть почти всегда, а мер никто не принимает.
Я знаю, что не стоит провоцировать Генри, особенно в таком состоянии, но это вырывается само собой.
– Кто может сказать, что он не обидел Молли в пьяном припадке? – Я крепче сжимаю стремянку и чем больше прокручиваю в уме этот домысел, тем более разумным он мне кажется. – Он бы об этом и не вспомнил, поэтому, конечно, ничего бы не сказал вам.
– Он еще ни разу никого не обидел.
– Это не значит, что мы должны мириться с его поведением, – бормочу я. Меня передергивает при мысли о том, как он причмокивает губами, пялясь на молоденьких уорблерских девушек. Молли. Пру.
– Вы с Сюзанной сошлись в показаниях, во сколько видели его в Зеленом. Дэвид подтвердил время, когда видел его в таверне. Ты видела его на улице сегодня утром. К тому же,
Рука у меня так сильно дрожит, что я никак не зажгу фонарь. Моя репутация превратилась в фитиль, охваченный жадным пламенем. Скоро все, ради чего я работала, сгорит дотла.
Я закрываю дверцу и спускаюсь обратно, закидывая сумку на плечо и рывком убирая стремянку. Генри следует за мной до следующего фонаря. Туман уже окутывает меня до колен, посмеиваясь надо мной, показывая констеблю, насколько плохо я справляюсь со своей работой. Не укладываюсь по времени.
Я знаю, что не смотреть на Генри – это трусость, но просто не могу сейчас видеть его разочарование. Мне нужно чем-то занять себя. Продолжать двигаться. Поставить стремянку, подняться, открыть, вычистить, подрезать, зажечь. Идти дальше.
Мой голос дрожит, когда я наконец набираюсь смелости заговорить.
– Я не хотела ничего плохого, когда умолчала о негоревших фонарях.
– Это часть твоей работы.
– Я знала, что вы это слишком раздуете. Что вы сейчас и делаете. Уделять лишнее внимание тому, что не имеет никакого отношения к текущей проблеме, – это пустая трата вашего времени и ресурсов Уорблера.
– Ты констебль?
– Нет.
– Тогда откуда тебе знать, что важно, а что неважно для расследования?
– Она кричала! – Я оборачиваюсь, вскидывая руки, взмахивая своим фонарем. – Это доказывает, что на нее кто-то напал. А не то, что она заблудилась в тумане из-за моих фонарей.
Я задыхаюсь, но не жалею, что повысила голос. Я борюсь за себя. Больше некому.
– Тебе ли не знать, как туман мутит голову. – Генри понижает голос, словно боится, что туман нас подслушает. – Сама ведь говорила утром. Крик прозвучал рядом, но кричать могли и за несколько кварталов, как тебе известно. Кто-нибудь мог прикрутить фонари, чтобы никто не увидел, как они схватят Молли. Если бы ты мне сказала, где нет света, я мог бы сразу начать там искать. Найти какие-нибудь улики. Тебе это на ум не приходило?