Криста Ритчи – Коснуться небес (ЛП) (страница 23)

Я собираюсь откатиться на свою сторону матраса, когда телефон снова жужжит.

Вышли мне отчеты Кэллоуэй Кутюр за прошлую неделю. Я бы хотела, чтобы их просмотрел мой финансовый консультант, — мама.

Я испускаю раздраженное рычание.

— Она же знает, что я больше не хочу ее вмешательства в свою компанию, — говорю я больше самой себе, чем Коннору. — Почему она не может просто отступить?

Я не отвечаю на это ее сообщение. Из опыта мне известно, что лучше не начинать спор по телефону. Особенно, когда на часах четыре тридцать утра.

— Так ты хочешь поговорить, — говорит Коннор, приподнимая брови.

— Нет, — я моргаю и качаю головой одновременно. — Прости. Сейчас очень рано… — я собираюсь повернуться, но Коннор ловит мою руку.

— У меня есть для тебя время, — говорит он. Я наблюдаю за тем, как он садится, взбивает свою подушку и прислоняется к изголовью кровати. После чего жестом приглашает меня к себе. — Рассказывай.

Я немного приподнимаюсь, подтягиваю ноги и натягиваю поверх коленей свою ночную рубашку из синего королевского шелка.

— Когда я сказала ей, что хочу организовать реалити-шоу и помочь таким образом Физзли и Кэллоуэй Кутюр, первое что она ответила было "лучше бы это сработало, иначе после этого шоу у меня будет не одна, а две дочери, погубившие славное имя Кэллоуэй", — я смотрю на простыни и качаю головой. — Кто говорит такое своей собственной дочери?

Коннор молчит, позволяя мне выговориться. Обычно я жду до сеанса терапии, и уже на нем разряжаю свое раздражение. Но в конце этих сессий врач всегда назначает мне анти-тревожные препараты, тогда как Коннор после таких разговоров успокаивает большую часть моих беспокойств.

Я продолжаю, размышляя о ее смсках.

— И даже несмотря на то, что я сто раз ей говорила, что свадьба Лили у меня под контролем, она все равно настаивает на своем вмешательстве в этот процесс. "Ты не сможешь найти нормальный торт Красный бархат, Роуз. Сделай основным цветом свадьбы золотой, такой как в логотипе Физзли, Роуз. Это помещение слишком маленькое для проведения банкета, Роуз. О, а это слишком большое", — я поднимаю руки, после того как спародировала маму. — Я не могу сделать ничего правильно.

— Ты пыталась игнорировать ее? — спрашивает Коннор.

Он знает, что я не прибегала к этой тактике. Я рассыпаюсь на части от маминой настойчивости. И от того, что знаю, что даже когда она становится властной и доводит меня до края, какой-то части меня, все еще нравится, что она беспокоится о своих детях. Она же тратит время, думая о своих дочерях, а не на всякие ненужные переживания.

— Я люблю ее, даже если ненавижу, — говорю я, не совсем отвечая на его вопрос.

— Парадокс, — размышляет вслух Коннор. — Я люблю такое. Они делают жизнь интереснее.

Мой взгляд поднимается к нему. Подобные разговоры по душам для нас не так уж частые. Обычно мы весело спорим о сексиских теориях Фрейда. Но пару раз мы обсуждали отношения Коннора с его матерью. Ей не свойственны холодность или материнский инстинкт. Она просто такая как есть. По крайней мере именно то, как Коннор описывает всегда Катарину Кобальт. Словно она просто его босс.

Я бы хотела познакомиться с ней, но в течение последнего года Коннор постоянно лжет мне, что она занята. По какой-то идиотской причине он не желает нас знакомить, и хоть он и не говорит мне почему так, я все равно уважаю его мнение. Так что когда она позвонила мне пару дней назад, я отшила ее, используя то же оправдание, что и Коннор. Я слишком занята для кофе и, безусловно, слишком занята для позднего завтрака. Это было грубо, но если она прислушается к сплетням светских львиц и всяким домыслам, то узнает, что я немного сука.

— Все матери слегка безумны, — говорит Коннор, слабо улыбаясь. Он просто процитировал Селинджера. И теперь ждет моего ответа. Но я сжимаю губы, словно мне нечего сказать. Улыбка Коннора гаснет. — Д.Д. Селинджер.

— Серьезно? Большинство матерей — интуитивные философы, — выпаливаю я.

Он снова усмехается.

— Гарриет Бичер-Стоу. И я не могу не согласиться.

— Я не пытался сбить тебя с толку, так что не злорадствуй, — я хочу услышать правду, а не просто чьи-то слова. — Скажи мне что-то настоящее.

И в одну секунду он хватает меня за лодыжку и тащит по матрасу так, чтоб я оказалась лежащей плашмя. Ночная рубашка поднимается к животу, выставляя на обозрение мои черные хлопковые трусики. До того как я успеваю ее поправить, Коннор поражает меня, упираясь руками по бокам от моего тела и нависая надо мной. В его взгляде таится вызов. Оставаться неподвижной. Не бояться его.

Я вдыхаю, и внутри меня вспыхивает пламя. Я не ерзаю, не тянусь к своей рубашке; сужая глаза, я обращаюсь к своей воинственной стороне.

— Ты не ответил мне.

Его взгляд порхает по чертам моего лица.

— Тебе все равно не понравится то, что я скажу.

— Это не имеет значения. Просто скажи мне что угодно.

— Хочешь что-то настоящее?

— Да.

Он улыбается.

— С чего бы мне начать? — его рука скользит по моей голой коже от колена к бедру. — Знаешь, я хотел бы сделать с тобой кое-что настоящее прямо сейчас и завтра, и до конца своей жизни, надеюсь, когда-то это произойдет, а еще надеюсь, что стану свидетелем того, как ты будешь круглеть… — он целует мой живот чуть ниже пупка, в опасной близости от линии моих трусиков. — … и я буду держать тебя в своих руках… каждую… — он прокладывает дорожку из поцелуев поверх ткани, — …каждую… ночь.

Меня так сильно поглощают его слова, что я реагирую именно так, как он предугадал. Я толкаю его грудь обеими руками, вынуждая занять положение сидя.

Его бровь выгибается.

— Да?

— Ты хочешь детей? — я в полнейшем изумлении. Не уверена в том, чего он на самом деле хочет. Но от самого факта, что он не собирается бросать меня, не собирается разрывать наши отношения, мое сердце начинает биться чаще, чем сто пять ударов в минуту. Я думала, что Коннор — это мужская версия меня. Но сейчас осознаю, что все это время встречалась не сама с собой. Я встречаюсб с абсолютно другим человеком. И в любом случае хорошо, что я это поняла.

— Я уже говорил, что тебе не понравится мой ответ. И ты сказала, что тебя это не беспокоит. Один из нас солгал.

Я хмурюсь.

— Ты хочешь детей.

— То, что ты скажешь это дважды, сделает данный факт более реальным? — спрашивает он, касаясь пальцами своего подбородка. Коннор улыбается, и я люблю то, как он это делает, так сильно.

— Почему ты хочешь детей? Ты — это… ты.

— Ты права. Я — это я. И я хочу восемь орущих детишек, которые будут прыгать на нашу постель по утрам, которые будут умолять тебя заплести им косички, у которых будут твои красивые глаза и блистательный ум. Я хочу все это, Роуз. И в один день дети буду иметь все это тоже.

— Восемь детей?! — я сосредотачиваюсь на этом. — Я не могу представить, что выношу хотя бы одного ребенка, а ты хочешь, чтобы я родила целый род? Я не королева Англии, производящая потомство, чтобы защитить свои империю и обеспечить ей наследника.

Его улыбка переходит в смех, да такой сильный, что я могу видеть почти все его идеальные зубы. Он прижимает меня к матрасу и целует в щеку.

— Но разве ты не хочешь иметь сына и дочь, которые бы унаследовали твои гены, — спрашивает он, — которых ты бы взрастила, передала бы им свое наследие и знала, что оно не будет утеряно еще долго, после того как ты уйдешь с этой земли?

— Это все скорее о тебе, — говорю я, осознавая сейчас все по-новому. — Ты мог бы любить своих детей?

Его улыбка снова угасает, и он натягивает на себя это типичное невозмутимое выражение лица — лицо игрока в покер.

— Я бы любил их.

Мне бы хотелось больше всего, чтобы он попытался не лгать мне. Это злит меня сильнее, чем могла бы разозлить правда.

— Ты любишь лишь самого себя.

— Я люблю тебя, — он практически передразнивает меня.

Я снова отталкиваю его и подтягиваю к груди свои колени. Я тянусь к его уху и, касаясь мочки губами, говорю одновременно пылким и ледяным голосом:

— Я тебе не верю.

Я сдвигаюсь на край кровати, собираясь встать. Но он снова хватает меня за руку.

— Я имел в виду именно то, что сказал, — говорит он серьезно, — до того момента, как ты привнесла любовь в это уравнение.

— Это важно, Коннор, — я освобождаюсь от его захвата. — Любовь всегда должна быть в уравнении, в котором есть дети. Тебе просто повезло, что в уравнении со мной она не обязательна.

Я отхожу от кровати и поправляю свою ночную рубашку.

— Куда ты собралась? — спрашивает он, и его брови сходятся на переносице. Мы часто спорим. А миримся еще больше. Но обычно я не покидаю поле боя.

— Принять душ.

— Сейчас пять утра. Возвращайся в кровать.

— Нет, — говорю я. — Я хочу принять душ, прежде чем кто-то придет в ванную, — я направляюсь к двери.

— Роуз… — начинает он, но останавливает себя от того, чтоб сказать что-то лишнее.

Чувствую себя, словно мне снова восемнадцать.