Крисия Ковальски – Полночный синий, или Художник и принцесса (страница 7)
Аля опустила взгляд, схватила со стола салфетку и нервно смяла её в кулачке, её губы дрожали, но она заставила себя произнести сиплым глухим голосом:
– У нас был контракт. Ты и твой дядя Тагир обманом заставили меня подписать его.
– Какой контракт? – терпеливо, но настойчиво спрашивает молодой мужчина.
– О суррогатном материнстве. Вы заплатили мне деньги за это. Когда я хотела расторгнуть контракт, то вы не позволили мне этого сделать. А после рождения ребёнка, Тагир забрал его сразу же, в больнице. Я только один раз кормила его… Только один раз видела! Я ничего не знаю о нём. Как он себя чувствует? Не болит ли животик, не прорезаются ли зубки… Кто о нём сейчас заботится? Баюкает ли его кто ночами, когда он плачет. Мне постоянно снится плач моего сына… Я слышу его каждую ночь… – глухие отчаянные рыдания не дали говорить дальше. Аля захлебнулась в отчаянных, горьких и безутешных слезах.
Ильяс крепко прижал к себе бьющуюся в истерике Алю и стал успокаивать, укачивать как маленького ребёнка. «Сколько боли ей пришлось пережить. По моей вине», – с отчаянием и горечью думал он, слушая её рыдания, остро ранящие его в самую душу, а вслух не мог ничего сказать, не мог найти слов, чтобы утешить. Наконец он смог произнести, и голос его прозвучал на удивление уверенно, твёрдо:
– Когда мы найдём нашего сына, то переделаем свидетельство о рождении. В графе отцовства должно стоять моё имя.
Аля подняла заплаканное лицо, нетерпеливо потребовала:
– Найди его! Ильяс, умоляю, найди его…
– Обязательно. По-другому и быть не может, – уверенно пообещал мужчина, – Он жив, я знаю. Я уверен даже, что с ним всё более-менее хорошо, потому что человек, которому по каким-то причинам нужен был наш ребёнок, первым делом позаботится о его безопасности. Он пристроил его туда, где безопасно, поверь мне, Алечка. По детским домам искать нет смысла. Это может быть частный пансион.
Аля подняла опухшие заплаканные глаза и с надеждой взглянула на мужчину.
– Если ты вернёшь мне сына, Ильяс, я сделаю для тебя всё… всё, что потребуешь, – с отчаянием пообещала она.
– Не надо, Аля, – Ильяс заботливым, каким-то даже отеческим жестом пригладил растрепавшиеся пряди волос девушки, – Ты мне ничего не будешь должна. Это я тебе должен. И я исправлю всё, что успел совершить. А сейчас отдыхай, выпей успокоительное и ложись спать. Мне сходить в аптеку?
– Нет, у меня есть успокоительные капли.
– Прими их и ложись. И знай, что я ищу нашего сына, Аля, не бездействую. Когда я найду нашего сына, ты должна быть в хорошей форме, чтобы заботиться о нём, поэтому не позволяй себе падать духом, отчаиваться. Обещай мне, моя девочка больше не плакать.
Он вытирает её слёзы горячей сильной ладонью, Аля на миг, всего лишь на одно мгновение, прижимается щекой к его большой ладони, но тут же сразу отстраняется. Он хочет прикоснуться губами к её мокрым щекам, высушить слёзы поцелуями, но не делает этого, отстраняется и направляется к двери, обувает ботинки, накидывает на плечи куртку и уходит.
Домой он возвращается усталым и подавленным. Большой дом встречает его тёмными окнами, чернильные сумерки сгустились, тучи скрыли луну. Ильяс затворил тяжёлые ворота на замок, закрыл и гараж, перед этим бросив взгляд на машины, невольно полюбовавшись ими. Скоро он не сможет содержать два автомобиля, «Майбах» придётся продать. Но это потом, он не хочет думать об этом сейчас…
Ильяс идёт по дорожке, так и не разметённой от листьев, и в темноте поскальзывается и наступает в лужу.
– Чёрт… – шипит молодой мужчина и чувствует, как правый ботинок промок.
Зайдя в дом, он первым делом включил свет в холле и коридоре, а потом стягивает с ног мокрую обувь. Пока ботинку просохнут, нужно найти им замену на завтра. Ильяс поднимается в свою комнату, открывает шкаф и задумчиво выбирает обувь. Пожалуй, в ботинках было сегодня жарко, надо надеть туфли или кеды. Он садится на корточки и перебирает коробки с обувью, поочерёдно открывает их и рассматривает. Оказывается, он любил хорошую добротную обувь. Ильяс решает пересмотреть всё, что у него имеется, прежде чем решить, что надеть завтра. Но в одной из коробок рядом с тёмно- коричневыми лакированными туфлями замечает два ключа в связке, один покрыт красной краской, а второй – чёрной. Это ему кажется странным, но интуитивно он уже знает, какие двери открывают эти ключи. Он берёт их в руки, чувствуя, что его пальцы при этом как-то непривычно нервно подрагивают, поднимается на ноги и, оставив раскрытые коробки с обувью на полу возле шкафа, выходит из комнаты. Он идёт по тускло освещённому коридору до самого конца, останавливается возле последней двери налево, вставляет красный ключ в скважину. Ключ легко проникает в замок, все его рёбра идеально совпадают с выемками замочной скважине. Два поворота ключа, и дверь медленно отпирается…
Молодой мужчина привычно протягивает руку к выключателю, нажимает на него, холодно-синеватый мертвенный свет вспыхивает и освещает комнату тусклым светом. Ильяс обводит освещённое пространство комнаты внимательным взглядом, который становится недоуменным, непонимающим. Зрачки его расширяются, а дыхание застывает в груди. Что это… Что?
Он несмело проходит внутрь, окидывая тревожным взглядом то, что эту комнату наполняет. Воздух становится тяжёлым, плотным, а тишина – давящей. Ильясу кажется, что он попал в камеру пыток. Взгляд его мечется на сооружениях, о значение которых он лишь смутно догадывается.
В центре большой комнаты возвышается металлическая конструкция, напоминающая стул на ножках с трубками, к одной из которых прикреплена резиновая помпа, длинная трубка с надетым на неё резиновым фаллоимитатором, и выглядит эта конструкция жутко.
Сразу за этой непонятной металлической конструкцией располагается ложе в форме креста, к нему ниспадают прикреплённые на потолок ржавые толстые цепи, а на самом ложе, обтянутом красной кожей, прикреплены ремни для фиксации. Далее, в левом углу комнаты, располагается гинекологическое кресло, а в противоположном углу – ванная, наполненная водой. На стене закреплены ужасающего вида железные крюки, с них свисают ошейники, ремни и цепи, рядом на полу лежит деревянная колодка для фиксации ног и ещё одна, намного больше первой, с отверстием посередине для фиксации головы, когда жертва стоит на коленях.
На противоположной стене висят многочисленные и разнообразные приспособлений для порки: плети различной длины, с металлическими шариками и с шипами, прутья и петли. Из стены выдвигаются ящички, в них какие-то страшные приспособления, похожие на орудия пыток: на нож на длинной ручке, только вместо лезвия на нём крутящийся диск со стальными иголками, кляпы, металлические зажимы, наручники.
Ильяс пятится к выходу, не в силах подумать что-либо существенное, конкретное, его сознание отгоняет мысли, не хочет анализировать увиденное. С тяжело бьющимся сердцем Ильяс спускается в холл, подходит ко входу в подвальное помещение. Хотя, может, лучше не открывать? Но он должен осмотреть всё. В этот раз пальцы не слушаются, белый ключ в замке проворачивается не сразу, дважды выпадает из рук. Ильяс медленно открывает тяжёлую дверь подвала, включает свет и видит мрачное пыльное помещение, воздух здесь уже ощутимо спёртый, но главное в этом месте продолжение того кошмара, который окружил его в комнате наверху. Какие-то нелепые и очень громоздкие приспособления средневековых пыток заполнили пространство подвала с низкими каменными стенами, от которых шёл холод. Посередине стояла клетка, рядом что-то жуткое для фиксации тела человека в немыслимой мучительной позе.
Ильяс не может пройти дальше, его сознание отказывается воспринимать увиденное. В висках больно стучит кровь, в затылке сдавливает чудовищной болью. Ильяс сползает на пол, ударяясь о холодную каменную стену, крепко сжимает виски ладонями, закрывает глаза и рвано дышит. В голове бьёт набатом только одна мысль: «Неужели… это всё моё?! Кто я? Чудовище?» Он что-то страшное делал здесь с Алей и с другими женщинами?
Тело бьёт дрожь, ноги сводит судорогой, он не может подняться и покинуть это страшное место. «Неужели это всё – я?», – потрясённо думает он. Не хочет верить, не может, но связка ключей, найденная в его комнате, в его шкафу, в его коробке с его обувью, безжалостно указывала на него.
Часть первая
Глава первая. Аля
День не задался с самого утра. Всё началось с пронзительной трели будильника, который разрывал упоительно-нежную мягкую тишину надрывным истеричным звоном. Аля нащупала в темноте металлическую кнопку на старом будильнике и нажала на неё. Звон прекратился, и снова наступила сладостная тишина. Но она уже не была дремотно-тягучей, потому что хочешь – не хочешь, а надо вставать. Пока Аля расчёсывала длинные спутанные волосы, на плиту из кофеварки сбежал кофе, а чашка выпала из суетливых рук Али, но к счастью, не разбилась, с глухим стуком откатилась по мягкому ворсу ковра под стол.
Потом Аля чуть не опоздала на автобус, но успела-таки в самый последний момент, когда водитель уже закрывал двери. Заметив красивую, спешащую успеть на автобус девушку, молодой водитель снова нажал на кнопку, и двери с жалобным лязгом снова широко раскрылись. Аля запрыгнула на ступеньку, рискуя сломать каблук новой туфельки, благодарно улыбнулась водителю. Мест свободных в салоне не оказалось. Аля пристроилась возле окна, держась за поручни, и бросила взгляд на наручные часы. Время неумолимо приближалось к восьми, через двадцать минут начнётся первая лекция, на которую она никак не должна опоздать! Студенты-старшекурсники поговаривали, что её читает старый вредный профессор и педантично отмечает всех, кого нет на его лекции. И потом на зачёте смотрит пропуски, и если студент хоть один раз пропустил лекцию по экономике, то зачёт не сдаст, профессор заставит бедолагу ходить на зачёт снова и снова.