Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 64)
Но даже попав в тепло, ребенок не перестал кричать. Он совсем недавно начал жить и теперь плачем извещал человечество, что он голоден. Он еще не знал вкуса нищеты, не понимал, что материнская любовь подчас бывает трусливой, а жизнь из-за этого — запретной и что тогда ее, как мусор, выкидывают в ларь для отбросов. Всего этого он еще не знал. Сейчас он был только голоден, а потому плакал, бил себя ручонками по животу и дрыгал ногами.
Господин Объедок понятия не имел, как можно унять ребенка. У него не было ни молока, ни соски, он не помнил ни одной колыбельной песни. Он тихонько поглаживал крохотное тельце, а сам в отчаянии озирался по сторонам, будто в надежде увидеть в ночной мгле спасительную бутылку с молоком. Наконец ему пришло в голову разыскать среди отбросов плод манго и поднести его ко рту малыша.
Сладкий сок наполовину высосанного плода не подвел: постепенно ребенок успокоился и заснул на руках Господина Объедка. Остатки манго упали на землю. На нежных губах ребенка застыли желтые капельки, крошечная ручонка ухватилась за большой палец Господина Объедка.
На мгновение им овладела паническая мысль: бросить, немедленно бросить ребенка и бежать! Он попытался было освободить палец. Не тут-то было! Малыш крепко держал свою добычу. И Господину Объедку показалось, что жизнь снова поймала его, держит и мягкими рывками притягивает к себе. Внезапно на память пришла Дулари и тот ребенок, что погиб когда-то в ее чреве. И Господин Объедок заплакал. Даже Великий Океан не содержит столько влаги, сколько пролилось ее в ту ночь из глаз человека. Сколько бы грязи и отбросов ни скопилось в его душе за последние двадцать пять лет, все было смыто.
До самого утра ходил он, взволнованный и растерянный, по тротуару, качая на руках спящего малыша. А когда взошло солнце, люди не увидели Господина Объедка на старом месте. Он был на другой стороне улицы, он подносил кирпичи к строящемуся зданию. А неподалеку, в тени дерева гульмехр[32], лежал ребенок. Он был завернут в цветное одеяльце, сосал из рожка молоко и улыбался.
ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС
Одиннадцать ночи уже пробило, и это был последний автобус, отходящий на Варсаву. Тому, кто захочет попасть в Варсаву после одиннадцати, придется добираться пешком либо за две рупии нанять извозчика, а за три — такси. Варсава расположена в трех милях от автобусной остановки. Дорога туда пустынная, безлюдная, все время идет под уклон. По обеим сторонам ее растет высокий кустарник канада. В нем обычно скрываются бандиты и воры, и одинокий путник рискует стать жертвой насилия. Кроме того, в эти места нередко приходят из Бомбея те, кто надумал расстаться с жизнью. Потому-то кустарник этот часто попадает в газетную хронику. Шоферы такси и извозчики на этой линии, как правило, люди храбрые — уроженцы Синда, патаны. Они никогда не расстаются с кинжалом; в рейсе кинжал порой оказывается не менее нужным, чем гаечный ключ. Ночью обычно развозят пьяных. Поэтому даже самые смелые шоферы и извозчики никогда не ездят в одиночку: разве можно быть уверенным, что за спиной у тебя сидит порядочный человек, а не разбойник.
В общем, вам понятно, почему я, едва добежав до остановки, с трудом втиснулся в переполненный автобус. Это был не пассажирский, а грузо-пассажирский автобус. В других машинах запрещается провозить багаж, в этих разрешено. Обычно автобусы берут тридцать пять человек, а этот — только двадцать восемь. Тем не менее в нем было куда больше народу. Я попытался сосчитать пассажиров: тридцать два человека. Разрешат ли ехать всем? Да, последний автобус! Обычно кондукторы бывают сговорчивыми и не очень-то придираются, если оказывается человек пять лишних, но раз на раз не приходится. Бывают и недоразумения. Я удобно устроился на своем месте и беззаботно начал насвистывать какой-то мотивчик, словно одним из первых сел в автобус.
Появился кондуктор, сосчитал пассажиров и сказал:
— Четверо лишних — придется сойти.
— Господин кондуктор, — раздалось сразу несколько голосов, — разрешите ехать всем. Ведь это последний автобус!.. Как же добираться? Ну пожалуйста…
Кондуктор улыбнулся и дал сигнал отправления. Прежде чем сесть за руль, водитель выключил свет. Затем нажал на стартер. Мотор потарахтел и заглох. Шофер снова дал свет, выскочил из кабины и поднял капот. На лицах появилась тревога. Но кондуктор успокоил всех, сказав, что через пять минут все будет в порядке. А сам пошел помогать водителю.
Я осмотрелся. Многие часто ездили этим рейсом, и некоторые лица были мне уже знакомы. Среди них я заметил доктора Камту Прасада — на одутловатом лице его застыла маска полного равнодушия ко всему происходящему вокруг. Его отвислый подбородок напоминал мне выключенный рубильник. На лице — печать усталости. Я подумал, что ничто уже не сможет оживить это лицо.
— Поздновато едете, господин доктор!.. — обратился я к нему.
Камта Прасад посмотрел в мою сторону и улыбнулся:
— Что поделаешь — конкуренция. Дела идут неважно. Вот и приходится торчать в кабинете до полуночи.
Зубопротезный кабинет Камты Прасада расположен на углу Фарас-роуд и Китайского переулка. Рядом, в переулке, такой же кабинет у Чао Ина. Старый китаец живет там лет тридцать. Две его дочери торгуют собой на Фарас-роуд, а он занимается протезированием.
— Разве я могу заставить свою дочь заниматься тем же? — печально размышляет доктор. — Вот и приходится задерживаться допоздна. Но и это не очень помогает. За ним разве угонишься? Ведь Чао Ин и ночует в зубопротезном кабинете. Существует закон, по которому всякая мастерская должна работать до одиннадцати. Так как же я могу держать свой кабинет открытым всю ночь? Работаю до одиннадцати, а потом приходится спешить на автобус. Ведь дорога до дому не близкая!
Я промолчал. А доктор, тяжело вздохнув, продолжал:
— Чего только не творится на белом свете?! Сейчас, хоть целые сутки просиди, все равно дело дрянь, клиентов нет. Правда, когда ночью по Фарас-роуд слоняются моряки, между ними частенько завязываются драки. Бывает, выбьют и зуб. Тогда только ко мне кто-нибудь да и заглянет — чтобы вытащить сломанный зуб или поставить протезы. Получается, что наши кабинеты — нечто вроде пунктов первой помощи. Недавно я договорился с одним приятелем, чтобы он за вознаграждение присылал ко мне всех, у кого выбиты зубы. Да, жить очень трудно.
Слова эти услышали лавочники, которые сидели рядом с Камтой Прасадом. Двое из них были синдхи, один — пенджабец. Из их разговора я понял, что лавки всех троих рядом.
— Что это за торговля? С самого утра сидишь — и никого. Только к вечеру выручили по две рупии, — сетовали они.
Все трое обрушились на некоего торговца сластями Магана Лала:
— Разбойник! Никому и подойти-то к нам не дает. Обосновался на своем углу, ну и идут к нему, а мы только рты разеваем. Спалить бы его живодерню! С самого утра заработали только по двенадцать ана, каково, а? Как тут жить!
Я оглянулся. Притулившись к окну, сидел Бекаль — магистр искусств, сотрудник «Фильм Роз». Худощавое, сухое, морщинистое лицо свидетельствовало, что его обладатель не очень-то отказывает себе в бханге. Казалось, маэстро хочет что-то сказать; и верно, он ударил кулаком по пачке газет и заговорил:
— Каждый день задержка! Каждый день сиди вот так и жди! Корпи по восемь-десять часов в редакции, выслушивай брань господина Джинны, а потом сиди еще часа полтора на Бори Бандар и жди автобуса. Наконец он приходит, и на вот, трах-тах — и ни с места! Что за порядки! Что за работа! Прикрыть бы эту чертову «Бест компани»!
В автобусе сидел один из рабочих «Бест компани», он вез домой завернутый в платочек плод манго.
— Что вы там болтаете? — бросил он, и щеки его побагровели от обиды.
Опять ударив кулаком по пачке газет, Бекаль повторил:
— Я говорю, прикрыть нужно вашу лавочку!..
— Почему это прикрыть? Только потому, что иногда глохнет мотор? Чем виновата компания?
— Если не компания, так ваша милость. С тех пор как вы, рабочие, создали профсоюз, вы все точно с ума сошли. Я все отлично понимаю.
— Что ты понимаешь? — запальчиво спросил рабочий.
— Устраивают забастовки! Требуют повышения зарплаты, надбавки на дороговизну! А откуда идут эти денежки? Из наших карманов. Из карманов нашего брата простого служащего. Вы, рабочие, живете в свое удовольствие, а люди среднего достатка не знают, как свести концы с концами!
Большинство опрятно одетых — по виду служащие — пассажиров поддержали его. Кое-кого из них я знал. Вот подрядчик Сетх Хаджи Дауд. У него контракт на строительство пятнадцати домов в Джуху. А вот Дж. Дж. Шах — помощник редактора газеты «Нав Бхарат», возвращающийся с женой из кино. Рядом с ним малаялец Джон — христианин, который после получения степени бакалавра остался без работы и теперь рыскает по городу в поисках хоть какого-нибудь дела. Из-под его черных усов порой сверкают белоснежные зубы, и тогда трудно определить, сердится он или улыбается.
— Да, это верно, — заговорил Джон. — Вот я получил степень бакалавра искусств и нигде не могу найти работу. Два года ищу. А тут люди с четырехклассным образованием дурачат меня и называют это социальной справедливостью. Помотался бы с мое, сразу забыл бы свой социализм.