Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 53)

Джагмохан объездил весь мир и нашел, что мир этот прекрасен! Двадцать пять лет Джагмохан полной мерой черпал наслаждения. Он щедро тратил деньги и здоровье, и в конце концов ему удалось растратить и то и другое. Правда, с деньгами дело обстояло лучше: хотя заработную плату рабочим приходилось увеличивать и налоги росли, однако он ловко оперировал своим капиталом, помещенным в банк. То увольнениями, то вычетами, то при помощи сложных бухгалтерских ухищрений — одним словом, разными способами не давал он истощаться деньгам. Но тело его износилось, и все старания поддержать себя уколами, различными укрепляющими лекарствами и прочими искусственными средствами были лишь самообманом. Джагмохан отдавал себе отчет в том, что они в конце концов только подтачивают его силы, подобно тому как всякий обман и несправедливость по отношению к рабочему в результате губят его, хозяина. Но покуда он жив, отчего бы ему не получать радость, которую могут доставить человеку деньги и собственное тело? Ведь рай существует только для бедняков!

Джагмохан сидел, прислонившись к стволу кедра. Вдруг он приподнялся, хотя и не без труда: красивая женщина шла с корзиной на голове по убегающей вниз улице. Джагмохан знавал красивейших женщин всего мира, но красота кашмирской женщины — это нечто особенное. Она неизмеримо прекраснее, чем все, что он до сих пор видел. Кашмирская женщина — нежная, как лотос, кожа ее, как роза, — такая же свежая и розовая. Она застенчива, как луна, а улыбка ее подобна лучу солнца. Глаза ее кажутся то спокойными и задумчивыми, как озеро, то напоминают горные ручьи, которые, журча и смеясь, могут поведать сокровенные тайны сердца. Кашмирская женщина может быть безмолвной и холодной, как снег, которому неведомо тепло, но приходит время, и она вспыхивает, точно пламя лесного пожара.

Такую пьянящую красоту Джагмохан видел только в Кашмире. Это и склонило его приехать в Пахалгам после столь продолжительного отсутствия. Встреча с женщиной, несущей на голове корзину с фруктами, невольно вызвала в памяти один случай, происшедший с ним двадцать пять лет назад. Однажды он прогуливался по дороге, ведущей в деревню Чанданвари, и зашел довольно далеко. Было за полдень, солнце жгло немилосердно, и щеки Джагмохана пылали, но прохладный ветерок время от времени овевал его лицо и прогонял жару: так художник с помощью кисти удаляет краску. Он тихо напевал что-то. И вдруг увидел девушку, направлявшуюся с корзиной фруктов в Пахалгам… Они поравнялись, девушка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Она опустила корзину. Он остановился.

— Сладкие абрикосы?

— Попробуй!

Взгляд его утонул в ее глубоких, как озеро, глазах.

Она вынула абрикос и протянула ему:

— Вот этот совсем спелый. Посмотри, какой он золотистый и круглый.

А он смотрел на розовую нежную кожу ее рук.

— Я дешево продам. Вся корзина стоит две рупии. Покупай!

Он вынул из кармана шелковый платок и расстелил его на земле. Потом выбрал дюжины две абрикосов и дал девушке восемь ана.

Она удивленно посмотрела на него.

— Это очень много. Тогда возьми еще, — и кивнула на абрикосы.

— Я потом возьму еще… А ты где живешь?

Девушка указала рукою назад и сказала:

— Вон там, на повороте, стоит наш дом. Эти абрикосы с деревьев, что посажены возле нашего дома. У нас четыре абрикосовых дерева.

— Я зайду как-нибудь к тебе, и мы поедим абрикосов прямо с дерева.

— Приходи.

Она собралась было поднять корзину сама, но Джагмохан помог ей. Руки их встретились, и вся вселенная, которой уже не сотни и тысячи, а миллионы лет, затрепетала в этот миг. С тех пор как возник мир и запылал огонь, с тех пор как застучало сердце и полились слезы, повторялась эта старая и тем не менее вечно новая история!

У Джагмохана забилось сердце, но он овладел собой и зашагал своей дорогой в Чанданвари, а она пошла в Пахалгам. На повороте он увидел дом, в котором она жила, и четыре абрикосовых дерева. Неподалеку небольшой холмик был усыпан цветами нарциссов. Ему уж не забыть этот дом!

Потом он еще несколько раз встречал девушку и покупал у нее абрикосы. И каждый раз он покупал мало, а платил много.

Однажды он купил на базаре в Пахалгаме красивый платок, сложил в него кишмиш, грецкие орехи и миндаль, положил сверху десятирупиевую бумажку, потом туго завязал платок и отдал лодочнику. Указав на домик с четырьмя абрикосовыми деревьями, Джагмохан сказал ему:

— Когда девушка за чем-нибудь выйдет из дому, передай ей это. Потом вернись и расскажи, что она тебе ответила.

Джагмохан возвратился домой и стал ждать лодочника. Ждал он долго. Наконец его посыльный вернулся с тем самым шелковым платком, в котором было что-то завернуто. Лодочнике трудом тащил свою ношу, распевая песнь о том, что приходит весна — и листья чинары розовеют, как щеки возлюбленной.

— О несчастный! — в гневе воскликнул Джагмохан. — Она возвратила платок, а этот болван еще поет!

Лодочник вошел и положил перед Джагмоханом узел. Джагмохан дрожащими руками принялся развертывать его.

В платке не было ни десяти рупий, ни грецких орехов, ни миндаля… Там были нарциссы.

Лодочник засмеялся:

— Дай бакшиш, господин!

Как прекрасна, как сладостна была ночь в домике с абрикосовыми деревьями! Даже сейчас при воспоминании о ней сердце Джагмохана трепетало. Быстрыми шагами направился он к женщине, идущей вниз по улице с корзиной на голове.

Женщина опустила корзину. Он остановился.

В корзине лежала алыча.

— Сладкая? — спросил Джагмохан.

— Попробуй.

— Можно? — он пристально посмотрел на нее.

Щеки ее покрылись густым румянцем; в ушах сверкнули серебряные сережки.

— Да, — сказала она тихо. Рядом с ней стоял мальчик лет семи-восьми. Она обратилась к нему:

— Дай господину попробовать алычи.

— Это твой сын?

— Да. — Она погладила ребенка по голове.

— Как его зовут?

— Кадар[25],— с гордостью ответила женщина.

Кадар, улыбаясь, смотрел на Джагмохана.

Тот попробовал алычу. Потом вынул из кармана шелковый платок, завернул в него немного ягод и дал женщине рупию, а ребенку — восемь ана.

— Почему так много?

— Твой сын… пусть он купит себе сладостей.

— Да, — сказал Кадар, — я куплю сладостей.

Он опустил деньги в карман.

Золотистая прядь волос упала на щеку женщины. Она отбросила ее назад.

— Господин, помоги мне поднять корзину.

Руки их встретились, и Джагмохан вспомнил о домике с четырьмя абрикосовыми деревьями, который двадцать пять лет тому назад стоял на повороте дороги. Но при воспоминании об этом кровь уже не прилила теплой волной к его сердцу, ибо между тем и этим мгновениями стояли прикосновения пальцев многих женщин, которые за фунты, доллары и франки продавали себя на рынках рабынь, продавали свои чувства. А чувства, которые можно купить, никогда не могут быть прекрасными.

Джагмохан деловито оглядывал женщину с головы до ног, сравнивал и прикидывал, сколько она может стоить. Потом он улыбнулся и направился вслед за ней по дороге, жуя алычу.

Он держался на довольно почтительном расстоянии, но не упускал ее из виду. Иногда она оборачивалась и видела, что он идет за ней следом. Никто из них не проронил ни слова.

Вечерело, когда она, продав алычу, возвратилась домой. По ту сторону деревянного моста стоял ее маленький домик, увитый цветами по самую крышу.

Долго смотрел Джагмохан на эти цветы… Потом вернулся домой.

Он еще несколько раз встречал ту женщину и покупал у нее алычу. Он платил ей за алычу, а Кадару давал пайсы на сласти. Теперь они с Кадаром стали друзьями.

Однажды Джагмохан купил на базаре красивую кашмирскую шаль. Он положил в нее кишмиш, грецкие орехи, миндаль и десять рупий, завязал шаль и отдал ее Кадару со словами:

— Передай шаль матери, потом вернись с ответом.

Кадар улыбнулся:

— Хорошо, я это сделаю!

Солнце уже садилось за горной грядой, когда Кадар вернулся. За это время Джагмохан успел побриться, надушиться, впрыснуть себе лекарство. Закончив все приготовления, он сидел теперь в ожидании, чрезвычайно довольный собою.

Кадар нес шаль, в которой было что-то завернуто.

В ту минуту Джагмохан предвкушал увидеть распустившиеся цветы. Ему показалось, будто кашмирская невеста застенчиво смотрит на него своими нарциссами-глазами.

Вошел Кадар и положил перед ним шаль. Джагмохан дрожащими руками развязал ее. В ней не было ни кишмиша, ни орехов, ни миндаля. Там лежал только старый, стоптанный башмак, а в нем — его десятирупиевая бумажка. Джагмохану показалось, что его ударили по лицу этим рваным, стоптанным башмаком. Щеки его побагровели от гнева.

— Что это значит? — набросился он на Кадара.