Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 43)
«Как, — скажешь ты, — Джагдиш, этот толстяк (хотя, впрочем, не так-то уж он тучен), с его неизменной улыбкой, этот страстный охотник, любитель бриджа и пива, тоже способен на пылкие чувства к женщине?!»
Дорогой мой, могу ответить, что… Впрочем, нет, лучше сначала я расскажу тебе о тех краях, где мы с ним провели последние полтора месяца. Природа, окружающая нас, влияет не только на наши чувства, но и на весь уклад жизни. Насколько тесно связаны друг с другом любовь и природа, можно воочию убедиться на примере влюбленного безумца Меджнуна[14], обреченного на блуждания в пустыне, да и на примере «пробивающего горы» Фархада[15]. Впрочем, к чему далеко ходить? На твоей родине, в Пенджабе, могучие струи Ченаба хранят прекрасную историю любви Сохни и Махинвала[16].
Однако мы в большинстве случаев не умеем отдавать всю свою любовь одному избранному нами существу. Если мы и любим кого-то по-настоящему, так только самих себя.
Человеческая любовь сама по себе нечто совершенно неуловимое и неосязаемое! Ну что такое любовь? Слияние двух бьющихся сердец, и только. Лишь природа, окружающая влюбленных, способна возвести их любовь до светлых философских высот либо низвергнуть в бездну отвратительных низостей. Непонимание огромной роли окружающей нас природы равнозначно непониманию величия жизни. То же самое говаривал, бывало, и бедняга Джагдиш. Правда, теперь в его глазах затаилась невыносимая скорбь, мука, которую увидишь лишь в глазах одинокой, затравленной, трепещущей газели.
Прежде всего я хочу рассказать тебе о месте нашего пребывания. Оно расположено высоко над уровнем моря. В таких краях и человеческая любовь тоже бывает возвышенной. В мыслях непроизвольно происходит совершеннейший переворот. Человек неожиданно приходит в неописуемый восторг, экстаз, дыхание его учащается, будто сбросил он с плеч груз, который до сих пор вынужден был тащить на себе. Посмотришь вверх — так и хочется воспарить в небесную синь, а глянешь вниз — далеко-далеко, на многие мили тянутся цепи высоченных обрывистых гор. Скользнув по горным кручам и долинам, взгляд в одно мгновение падает на равнины, лежащие далеко внизу, и последнее, что можно увидеть в необъятной дали, — это сверкающий, словно серебряная струна, Джхелам. Забравшись на такую высь, человек сразу забывает о низком, вульгарном и пошлом и чувствует себя чистым и незапятнанным, как белый снег, в ослепительном блеске которого таятся и безмолвие смерти, и чистота природы.
Только здесь почувствовал я, как жалка и отвратительна любовь Уши, сколь она ограниченна! Любовь, которая теплится в гостиной и, словно нежный тропический цветок, распускается лишь на узкой грядке, под стеклянным колпаком, любовь, которая постоянно нуждается в искусственном свете, искусственном тепле и искусственном подкармливании. Гостиная, шелковые сари, искусственный смех, искусственные фразы! Право, сейчас я начинаю сомневаться, действительно, ли любил Ушу, не результат ли это окружающей любовь искусственной обстановки? Стоило вырваться оттуда на вольный простор, и я тотчас же забыл любовь Уши!
Здесь ярко блещут молнии, небо будто раскалывается от грома, с высот низвергаются потоки дождя, падает град, свет слепит глаза. Но достаточно нескольких быстрых и сильных порывов ветра — и восток уже чист. Небо на удивление голубое. Солнце сияет над головой, словно круглый золотой диск, и, широко раскинув крылья, парит, как небесная гурия, горный орел.
Мы откидываем сетчатый полог палатки. В руках у нас пиалы с дымящимся кофе, за плечами ружья. Мы выглядываем наружу. Всюду снег. Воздух недвижим. Небо чистое. Медленно, не торопясь, мы пьем кофе, а потом, надев поверх кожаных ботинок неуклюжие сапоги, сплетенные из рисовой соломы, отправляемся на зверя. Его здесь сколько душе угодно — дикие козы, медведи, мускусные олени, волки. Последние, между прочим, выслеживают сбившихся с пути усталых охотников. И нередко ночной порой бедняга охотник, оставшийся стеречь палатку, и его отважная собака, сидя у пылающего костра, с отчаянием и безнадежностью смотрят друг на друга. В непроглядной тьме свистит ветер, воют волки. Вдруг раздается ужасный, леденящий душу грохот — это падает снежная глыба, она словно всю вселенную заполняет собой. Потом наступает безмолвие — великое безмолвие, смерть и покой. Охотник не вернулся, охотник никогда больше не вернется. В погоне за зверем он сам оказался добычей. Охотник покоится глубоко, под огромной толщей снега, а на его снежной могиле пляшут страшную пляску волки!
Однако не беспокойся, приятель! Я жив и невредим, и на нашем счету уже около дюжины медведей, мускусных оленей и волков!
Ниже, к западу, в нескольких милях от нашего охотничьего лагеря, раскинулся Гурджан. Никогда в жизни не приходилось мне видеть более красивого места. Расположен он не более чем в двух милях от нас, но как тяжела туда дорога! Стоит поскользнуться на узкой тропе — в мгновение ока человек оказывается на дне глубокой, засыпанной снегом пропасти. Правда, теперь мы уже знаем в какой-то мере дорогу, но из-за постоянных снегопадов и дождей всякий раз приходится прокладывать новую тропу. Как ни привыкай, но, даже если уверенно и неторопливо продвигаешься вперед, а взгляд ненароком скользнет в сторону разверзшейся бездонной пропасти справа и слева, тело твое невольно охватывает дрожь.
В летнюю пору не найти, пожалуй, лучшего места для отдыха, чем Гурджан. Удивительно: тысячи людей каждый год направляются к Гульмаргу и даже не подозревают, что оттуда до Гурджана рукой подать. В Гурджане повсюду на горных вершинах шапками лежат снега, а между гор втиснуты ровные низины, на которых летней порой растет нежная и мягкая, словно шелк, трава. Кое-где в лощинах между горами высятся кряжистые массивные тунговые деревья, которые в ливень и снегопад отлично заменяют путнику палатку.
В Гурджане пять озер — они невелики и удивительно красивы! Самое большое из них называется Нандан Сар. Площадь его мили две с половиной на три. Поверхность его девять месяцев в году обычно скована льдом, но в ту пору, когда мы впервые увидели озеро, оно являло собой темно-синюю зеркальную гладь в оправе берегов, усыпанных ярко-желтыми цветами. Озера в Гурджане, очевидно, самые высокогорные в мире, они напоминают о тех временах, когда вся земная поверхность была скрыта под водой. Много позже исполины Гималаи постепенно поднялись ввысь, а озера эти так и остались в глубоких расселинах.
Солнечный закат над Нандан Саром необычайно величествен и прекрасен. Ничего подобного не увидишь даже на озере Дал или на озере Дулар. Здесь нет ни отелей, ни охотничьих домиков, ни пилигримов, ни автомобилей. Здешние дороги труднопроходимы, и доступными они бывают только три-четыре месяца в году. По этим дорогам трудолюбивые пастухи-кочевники пригоняют свои стада на тучные пастбища Гурджана, но уже в первую неделю августа они спешат возвратиться со своим скотом вниз, в долины, на обжитые места. Редко-редко забредал сюда какой-нибудь паломник, заядлый охотник или любитель уединения! Мало кому из них посчастливилось выбраться из этих мест живым и невредимым — где-нибудь под снежной толщей, в пасти у волка или возле кряжистых могучих тунговых великанов они находят свою смерть! Поэтому о Гурджане с давних пор идет недобрая слава. Что до пастухов, то они почитают Горного дэва, владыку Гурджана. По преданию, он обитает на вершине горы, где мы разбили наш лагерь. Таинственного владыку Гурджана никому еще не довелось увидеть, однако говорят, что он терпеть не может чужеземцев, путешественников и паломников. Он не желает видеть в своих владениях никого, кроме горных пастухов, — ведь только они поклоняются ему. Пастухи знают: если Горный дэв Гурджана разгневался на какого-нибудь человека, он посылает ему смерть. Если же кем-то остался доволен, он прибавляет молока в вымя его коз, покрывает его овец нежной, красивой, шелковистой шерстью и бережет его стадо в снегопад, бурю и ураган!
Был один из тех тихих вечеров, которыми так славится Гурджан. Я, Джагдиш и Рива (охотник-горец, которого мы захватили из тераи[17]), всласть поохотившись, возвращались в свой лагерь. По дороге решили мы сделать привал возле озера Нандан Сар. Солнце уже клонилось к западу. Воздух был недвижим, и казалось, что легкий вздох и тот мог бы взволновать плавно опускавшиеся на землю легкие снежинки. Над вершиной Гурджана нависли ослепительно сверкающие белые облака. При взгляде на них и на заходящее солнце, отражающееся в озере, казалось, что на голубом основании возвышается золотая колонна сказочного дворца, подпирающая собой белую мраморную арку. Джагдиш швырнул в спокойную синь озера камешек. Поверхность воды затрепетала, прекрасный сказочный дворец и золотая колонна колыхнулись и разбились на тысячи алмазных осколков! Сталкивались и разбивались друг о друга мириады солнц. Протянув руку, Джагдиш сорвал пучок ярко-желтых цветов. Прикрепив его к петлице своей куртки, он воскликнул:
— Какие необыкновенные цветы! Какой яркий цвет! Какой волшебный опьяняющий аромат! Рива, как называются эти чудесные цветы?
Рива растерялся. Он был прирожденным следопытом, медведя он чуял за две мили, его голубые глаза были зорки, как у горного орла, выслеживающего свою жертву, но названий этих цветов он не знал. Хороший охотник никогда не бывает хорошим поэтом. Сквозь его смуглые, опаленные горным солнцем щеки проступил румянец, и он, запинаясь, ответил: