Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 20)

— Почему они оба молчат? — спросил я у Тарон.

— Ш-ш! — Тарон сердито зажала мне ладошкой рот.

Дола обеими руками взялся за вязанку дров и очень бережно переложил их на голову Торуджи…

Торуджа, придерживая дрова на голове, боязливо огляделась по сторонам, потом сказала Доле:

— Вечером я приду… под тунговое дерево… То, что на склоне.

— Смотри не забудь.

— Нет. Принесу тебе лепешку, масла, овощей. А сейчас мне пора. Еще увидит кто-нибудь.

— Подожди немного…

— Не надо, увидит кто-нибудь!

Торуджа торопливо перешла через речку.

Дола сел на песок и долго смотрел ей вслед.

— А что будет, если их увидят? — спросил я у Тарон.

Тарон подумала и сказала:

— Тогда, наверное, тот, кто их увидит, мячик отнимет.

Шел восьмой день нашей жизни на озере, и оно нам совсем разонравилось. Когда мы только приехали, новое место казалось нам огромным и просторным. Но мы так все облазили, что с каждым днем в нашем представлении озеро все сжималось и сжималось, пока не стало совсем маленьким, с мячик величиной. Я решил, что настало время ехать домой, и подумал, что Тарон будет на моей стороне.

А отец провел последние дни в компании финансового советника Сардара Крипала Сингха — он разъезжал по делам и на два дня заехал к моему отцу. Отец сразу усадил его играть в шахматы, и оба они целыми днями просиживали за шахматной доской. Страсть к шахматам заставила отца забыть даже о форели.

На утро третьего дня Сардар Крипал Сингх начал собираться в дорогу. Его вещи были уложены, он пожал отцу руку, к веранде уже была привязана его лошадь, слуги кончали навьючивать поклажу на ослов. Было довольно холодное утро.

Вдруг на веранду влетел запыхавшийся вестовой.

— Господин, — вестовой сложил руки, — господин, не хватает одного человека на бегар. Ночью сбежал крестьянин, которого на бегар нарядили.

Финансовый советник огляделся по сторонам, его взгляд упал на Долу — тот пришел из лесу с дровами и присел на ступеньку веранды перевести дух.

— Возьми вот этого! — распорядился финансовый советник.

Дола вскочил.

— Нет, господин! Я не могу уйти на бегар! У меня и здесь полно работы!

— Скажи пожалуйста, работничек! — мгновенно пришел в ярость советник и хлестнул Долу плетью по спине. — Пошевеливайся, свинья!

Дола сорвался с места и побежал, но за ним кинулись двое слуг. Они поймали и вернули его.

— Стукните по голове эту скотину! — закричал советник.

Удары посыпались на голову и плечи Долы.

— Не пойду! Не могу! — выкрикивал Дола, размазывая кровь по лицу.

— Не пойдет, вот мерзавец! — кричал в злобе советник. — Не пойдешь на бегар — чем же раджа жить станет?!

Слуги навалили тюк Доле на голову и плетью погнали его перед собой. Дола оглядывался, спотыкался, снова оглядывался, но его гнали все дальше. Дола плакал, а у меня сердце разрывалось от жалости. Когда Дола скрылся из виду, я спросил отца:

— Папа, за что они так били его?

— Отказывался от бегара. Здесь все крестьяне обязаны отрабатывать бегар. Такой закон.

— А откуда берется закон?

— Раджа прикажет, вот и закон, — глухо ответил отец и пошел в дом.

Мне показалось, что отцу совсем не хотелось разговаривать со мной в ту минуту.

Вечером к сторожу подбежала дрожащая, заплаканная Торуджа.

— Где Дола? — спросила она.

— Здесь его нет, — буркнул сторож с неохотой. Он плел веревку.

Веревки сторож делал мастерски. Мы с Тарон часами наблюдали за движениями его рук.

— Куда он ушел? — спросила Торуджа.

— Туда. — Сторож неопределенно махнул рукой в сторону горной цепи на севере.

— А когда вернется, не знаешь? — робко спросила девушка.

— Откуда мне знать? — Сторож начал сматывать веревку. — Может, через десять дней, может, через двадцать. На казенный бегар ушел. Как начальство отпустит, так вернется.

Торуджа повалилась на землю и тихо заплакала.

Сторож долго плел свою веревку, не произнося ни слова. Лицо у него было сердитое, хмурое.

— Пастухи перегоняют стада, — наконец выговорила Торуджа. — Завтра мы уйдем отсюда.

Сторож ничего не сказал.

— Они забирают меня с собой… Но если бы Дола был здесь…

И опять сторож ничего не сказал.

Торуджа тихо зашагала прочь. Она присела на берегу и долго играла нашим мячиком. Играла и плакала. Потом она прижала мячик к груди, размахнулась и с силой бросила мяч в реку. Долго видно было, как плывет, чуть покачиваясь, мячик по волнам, и, пока он не исчез из виду, Торуджа неотрывно следила за ним. Потом она тяжело вздохнула и бегом побежала к палаткам пастухов.

Отец был очень молчалив весь день. Вечером мы начали приставать к нему, чтобы он рассказал нам сказку, но он не стал нам ничего рассказывать, а велел поскорее засыпать.

— Спите, — сказал отец. — Утром мы возвращаемся домой.

Летние полдни в горах бывают удивительно чистыми, ясными и светлыми. В такие дни отец уходил к себе в комнату отдыхать после обеда. Мать одной рукой раскачивала панкху, а другой медленно массировала отцу ноги, пока он не заснет. Мне тоже строго наказывали заснуть, я честно жмурил глаза, жмурил так, что они начинали болеть. Бывало, я незаметно засыпал, а бывало, мама засыпала в изножье кровати, и тогда я потихоньку выскальзывал в сад. Я не понимал, зачем взрослые спят днем. Если спать можно ночью, зачем же тратить на это день?

В один из таких прозрачных ласковых дней я улизнул из дому и отправился к сторожке, где жил садовник. Пожалуй, этот день был жарче обычного, цветы в саду поникли, будто разморенные жарой. Не видно было ни одной бабочки. В тени у сторожки спала собака садовника, а в сторожке спал сам садовник.

С кем же мне играть? Во что играть? Для ребенка этот вопрос так же важен, как для взрослых вопрос о том, чтобы найти себе место в жизни. Совсем маленьким ребенком ощутил я впервые состояние раздвоенности. Сиял полдень, а все вокруг спали, и мне не с кем было играть. Мне показалось, будто люди своим сном оскорбляют и солнечный свет, и небо, и всю эту прекрасную зеленую землю. Когда еще вернется такая красота? Ароматный ветер летит с далеких синих гор и трепетно ласкает кожу… а люди спят. Только оставаясь детьми, мы, люди, можем смеяться и играть, даже когда мы одеты в лохмотья и сыты сухой лепешкой, нам все равно хорошо и мир расцветает от нашего беззаботного смеха. Но мы взрослеем и разучиваемся играть; мы плотно набиваем животы и бродим, отяжелев, будто ели не хлеб, а железки. Я в детстве постоянно удивлялся этому. Теперь не удивляюсь: теперь я хорошо знаю, что половина страданий человека — от голода, а половина — оттого, что человек забывает, как играть.

Я обошел весь сад; остановился, печальный и встревоженный, под чинарами и стал смотреть на долину, раскинувшуюся внизу. Почти на середине склона выросло два шелковичных дерева, в их тени сбились в кучу овцы; прислонившись к стволу одного из деревьев, спал пастух, обняв козленка. У подножия холма расстилались поля, среди полей бежала к реке полузаросшая тропинка. Я мысленно пошел по тропинке.

Там, где тропинка кончалась, речка круто обрывалась вниз на несколько футов. Перед водопадом была построена запруда из камней. В дождливое время через нее переливалась вода, а летом и зимой большие камни высыхали. Тогда по ним проводили на другой берег лошадей и ослов, по ним перебирались и пешие, а пастухи, прогоняя по вечерам свои стада с лесистого склона, переправляли их здесь через ручей. В вечернем воздухе далеко разносились их песни, позванивали колокольчики на шеях животных. Золотая пыль от их неспешных шагов облаком поднималась в персиковое небо и так краснела от прикосновения закатного луча, как заливается краской молоденькая девушка, увидев незнакомого мужчину.

По обе стороны от запруды река образовала по озерцу, одно перед запрудой, другое за ней. Одно озерцо назвали Глубоким — в нем действительно было больше воды, оно было глубже и считалось опасным. В мелком озере купались женщины, в Глубокое ходили купаться мужчины. Между ними лежала запруда. Хотя никто этого не запрещал, хотя не существовало на этот счет никаких законов, было твердо известно, что ни один мужчина не станет купаться в мелком озере, а ни одна женщина не приблизится к Глубокому. Малыши купались вместе с женщинами. Посреди меньшего озера торчало несколько больших камней, прячась за которыми женщины могли видеть, как купаются мужчины. Мужчинам же с Глубокого озера видны были только верхушки камней, все остальное было скрыто от их глаз. Женщины были очень этим довольны. В наших краях свободные нравы: женщины и мужчины едят вместе, а купаются хоть порознь, но голыми. Куда приятней плескаться нагишом, чем в купальнике. Я хорошо помню, как рыбкой плавал в нашей речке, проворный, беззаботный и счастливый… Когда я теперь облачаюсь в пестрые нейлоновые плавки и резиновую шапочку в раздевалке бассейна, когда я спускаюсь в воду по мраморным ступенькам, мне кажется, что это не купанье, а званый обед в чинном ресторане.

В тот день, когда я стоял под чинарами и смотрел на поля, на тропинку, бегущую к реке, я был так переполнен беспричинным счастьем, что мне хотелось кричать. В обоих озерцах купались люди, которые казались сверху маленькими, как игрушки, брошенные на воду. Я вдруг почувствовал, как горит мое тело, и ощутил полуденную жару. Мне показалось, что прекратился ветер и все вокруг застыло. Нужно было скорей нестись к речке, скорей броситься в воду! При этой мысли я вскрикнул от счастья, раскинул руки и полетел вниз по склону к домику Тарон. Понятно, купаться в речке я мог только тайком от матери. Мама строго-настрого запретила мне даже близко подходить к воде. Но сейчас мама спала, спали и слуги, сад застыл в безмолвии, а речка казалась такой голубой и так звала к себе!