Кришан Чандар – Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы (страница 16)

Мне нравилось приходить на могилу святого Шахмурада, я очень любил играть с Джурой, любил дядю Рамазани, поэтому, увидев мазар, я сразу же объявил маме:

— Мама, я решил, когда вырасту, стать мусульманином.

Я не понял, что произошло, что дурного я сказал, отчего мама, вздрогнув, схватила меня за руку и сильно ударила по щеке. Так ударила, что я заплакал от боли и ревел всю дорогу до дома. Белочки под деревом видели, что я плакал, пастушонок под инжиром и эта его девочка тоже видели, что я плакал, а моя мама много раз приказывала мне утереть лицо и прекратить рев. Но я заупрямился и плакал нарочно, чтобы весь мир видел, что я плачу. Моя мама бьет меня — и вот я плачу. Я превратился в серую белку, а мама повсюду ищет меня. Я стал зайцем и спрятался, а мама как безумная кружит по лесу. Я соловей в зарослях сливы, а мама бродит вокруг мазара. Так ярко я вообразил себе мамины злоключения, что мне стало мучительно жалко ее, — и я расплакался еще сильнее. Плакал я, пока мы не вошли в дом, и отец, чтоб я успокоился, разрешил мне поиграть в саду.

Именно этого мне и хотелось больше всего. Слезы мои мигом просохли, и я побежал в свой любимый уголок большого сада — там были вкопаны в землю большущие железные перекладины, которые поддерживали виноградные лозы, а вокруг все было оплетено пурпурными бугенвилиями. Я не сомневался, что Тарон ждет меня где-нибудь поблизости от железных арок. Я покричал немного, побегал, поискал и наконец увидел: она залезла на железную перекладину, спряталась там и тайком поедает виноград. Я стащил ее за ногу с перекладины, раскрыл ей рот и начал запихивать виноградину за виноградиной.

— Отпусти! — отбивалась Тарон. — Ты что делаешь? Отпусти же!

Я отпустил ее и объяснил:

— Мы в пастухов играли. Так пастух пастушку кормит инжиром.

— Глупости какие! Один другого за шею обнимает и кормит, так что ли, по-твоему?

— Сам видел. Ну ладно, я тебя кормил, теперь ты меня!

— Нет, сначала ты меня еще покорми! — возразила Тарон.

— Нет, ты! — заупрямился я.

— Тогда давай считаться! — предложила Тарон. Быстро тыча пальцем то в свою грудь, то в мою, она начала считать нараспев:

— Икар-дхукар, волк пришел, и кого же он нашел? Тебя! Ты меня корми виноградом! На тебя пришлось!

Я было задрал голову к высокой железной перекладине, но быстро раздумал и сорвал спелую кисть винограда с самого видного места. Отрывая по виноградине, я начал класть их в рот Тарон и считать:

— Акар-дхакар, волк пришел, и кого же он нашел! Все. Теперь ты меня корми.

А Тарон вдруг выхватила у меня виноградную кисть и побежала. Бегать она умеет. И визжать тоже.

— Не буду! А я не буду! Не буду кормить!

Я погнался за ней. Тарон от меня. И никто не подумал, куда мы мчимся — опомниться не успели, как оба, задыхаясь, стояли перед самой верандой. Мама схватила Тарон за шиворот и дала ей хороший подзатыльник, и еще, и еще!

— Мерзкая девчонка! Скверная неприкасаемая девчонка! Играть с моим сыном в день полной луны![6] Мальчик нездоров, и тебе сто раз было говорено не таскаться сюда! Смотри мне, я тебе все кости переломаю, если еще хоть раз увижу тебя здесь.

Моя мама так разошлась, что и вправду могла бы, чего доброго, Тарон кости переломать, если бы не отец, который пришел моей подружке на выручку.

Он взял Тарон на руки — та ревела во весь голос — и унес ее в сад. Потом он нарвал ей краснощеких яблок; при виде яблок Тарон сразу забыла про подзатыльники и заулыбалась сквозь слезы.

Отец после этого сказал маме:

— Если ты еще раз помешаешь мальчику играть с Тарон…

— Тарон неприкасаемая, она дочь сапожника!

— Неважно, чья она дочь. Тарон просто маленькая девочка.

— Можешь эти свои красивые идеи держать при себе! Я не допущу, чтоб мой сын сошел с пути веры, как ты! Правда, этого не будет, мой маленький?

Мама прижала меня к себе и тихонько спросила:

— Ты ведь мамин сын?

Мне было очень страшно, и я сказал:

— Да…

Но глазами я провожал Тарон по саду и видел, как она несет яблоки в подоле.

— Будешь маму слушаться?

— Буду, — прошептал я.

Но перед моими глазами все стояли краснощекие эти яблоки.

— Так какую ты веру выберешь, сынок, мою или папину?

— Яблоки я выберу! — ляпнул я.

Отец так и прыснул, а мама шлепнула меня и сердито сказала:

— Говори — тебе нравится моя вера? Или отцовская?

Отступать было некуда, и я с плачем подтвердил:

— Яблоки мне нравятся!

Эта история произошла давно. Столько воды утекло с той поры. Я уж лет сорок не видел, как раскрываются почки на яблонях. Я иду тропой плененных надежд, неисполненных желаний, звериного эгоизма, темной, путаной тропой иду я. Когда я смотрю назад сквозь прутья тюремной решетки, когда я вообще решаюсь взглянуть назад, мне всякий раз видится восьмилетний мальчик и мама, которая шлепает его и допрашивает:

— Говори — какая вера тебе нравится?

А мальчик упрямо тычет пальцем в краснощекие яблоки:

— Мне яблоки нравятся.

Если бы умели мы следовать нашим детским мечтам, насколько другим был бы наш мир.

Если бы…

С тех самых пор как мама уехала к бабушке, отец ходит очень веселый: пять лет в доме шли разговоры об этой маминой поездке.

— …Да и не могут два человека провести столько времени вместе, — говорит отец советнику по финансам Сардару Крипалу Сингху. — Я что хочу сказать: мужчине и женщине трудно ладить, не разлучаясь годами. Просто необходимо иногда побыть одному… Да если б даже господу богу вздумалось прожить со мной столько лет, я и его возненавидел бы! А женщина есть женщина.

— Ну что вы. — Сардар Крипал Сингх будто даже испугался слегка. — Ну что вы. Моя супруга вот уже двадцать два года как не навещала своих родных, а ничего, прекрасно живем. Нисколько друг дружкой не тяготимся.

— Вы совсем другое дело, Сардар-джи. Вы советник по финансам, вы двадцать дней в месяц проводите в разъездах, значит, независимо от ваших желаний, вы на это время расстаетесь с женой, а после отлучки, конечно, приятно возвращаться домой. А тут — изволь возвращаться домой каждый день. Зато стоило госпоже моей супруге уехать к своей мамаше — и посмотрите, как сразу хорошо стало в доме. Чувствуешь себя свободным человеком — ни хлопот, ни забот. А месяца так через четыре, когда успею соскучиться по жене, до чего ж я буду рад ее возвращению! Я думаю, что жен вообще надо силой отправлять погостить месяца на три к родным. Радже бы надо издать такой указ.

— Будь это во власти раджи, — ответил Сардар Крипал Сингх, — так он бы всех рани выставил из дворца, отправил бы их пожизненно гостить к родственникам и наполнил бы свой гарем новыми красавицами. Но жены это понимают и следят за раджей во все глаза. Кстати, меня жена прислала, говорит — сходил бы, пригласил бы к нам в гости доктора! Я, собственно, за этим и зашел к вам.

— Спасибо, но завтра я собрался в Кирман.

— Форель ловить? — в тоне Сардара Крипала Сингха прозвучали и разочарование и зависть.

— Форель. Может, поедете с нами? — предложил отец.

— Да нет, куда уж мне, я ведь из поездки только вернулся. Надолго едете?

— На неделю. Если уж очень приглянется там — дней на десять останусь.

— Ну что ж, пойду, пожалуй. А вернетесь из Кирмана, непременно приходите к нам как-нибудь вечерком. Приходите, а то жена обидится.

— Кланяйтесь ей от меня. А я, как вернусь, сразу дам вам знать.

Когда Сардар Крипал Сингх ушел, я запрыгал от радости.

— Ага! — кричал я, хлопая в ладоши. — Мы едем в Кирман! Мы едем ловить форель!

По правде говоря, я должен был уехать с мамой и уехал бы, если бы отец потихоньку не распалил мое воображение рассказами о ловле форели. А тут еще Кирман! Все в один голос утверждали, будто это необыкновенно красивое место. Говорили, что там на высоте в шесть тысяч футов раскинулось озеро, называлось оно Ашман и было размером в две мили. На озере был охотничий домик.

Отец пообещал мне тогда:

— Останешься дома — возьму тебя с собой в Кирман.

Потому-то я и отказался ехать с мамой.

— Хочу остаться с папой! — упорствовал я.