Крис Вудинг – Водопады Возмездия (страница 66)

Возникла пауза. Казалось, она не знает, как начать.

— Прошло десять лет, — сказала она. — Много чего произошло за это время. Но многое осталось… нерешенным.

— Какое это имеет значение? — ответил Фрей. — Прошлое есть прошлое. Оно ушло.

— Оно не ушло, сказала она. Оно никогда не уходит.

Она повернулась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Жаль, что у меня нет твоего таланта, Дариан. Жаль, что я не могу с легкостью расстаться с чем-то или кем-то, да так, чтобы от этого не осталось и следа. Запереть отрезок своей жизни в сундук и выбросить ключ.

— Это дается от рождения, — ответил он. Дариан не собирался с ней объясняться.

— Почему ты меня оставил? — спросила она.

Вопрос его удивил. В нем звучали какие-то жалобные нотки. Он не ожидал ничего подобного, когда его вели к ней. Она была уязвимой, обессиленной, неспособной защищаться. Он поймал себя на мысли, что она становится ему неприятна. Куда делась женщина, которую он любил, или хотя бы женщина которую он ненавидел. Ее отчаяние выглядело жалким.

Почему он ее оставил? Воспоминания о тех далеких событиях сейчас казались слишком туманными; было трудно воскресить в памяти, что он тогда чувствовал. Они были затушеваны десятью годами презрения. И, всё-таки, кое-что он помнил. Это были скорее мысли, чем эмоции. Внутренние диалоги во время долгих часов полета, когда он был наедине с самим собой — он транспортировал грузы для компании её отца.

В первые месяцы он верил, что они всегда будут вместе. Он говорил себе, что нашел женщину на всю жизнь. Он не мог себе представить, что сможет найти другую, еще более восхитительную спутницу, и у него даже не возникало желания попробовать.

Но одно дело предаваться мечтам, и совсем другое дело это столкнуться с реалиями жизни. Когда она стала говорить о помолвке, с прямотой, которая раньше казалась ему очаровательной, он перестал так безоглядно боготворить ее. Он стал терять терпение. Он уже не мог без конца потакать её фантазиям. Его улыбка уже не была такой естественной, когда она играла с ним в свои женские игры. Казалось, что её шутки стали заходить слишком далеко. Он поймал себя на том, что он хотел бы, чтобы она была просто благоразумной.

В девятнадцать он все еще был молод. Он никак не связывал свою внезапную угрюмость и раздражительность с надвигающейся угрозой женитьбы. Он говорил себе, что это его желание жениться на ней. В конце концов, было бы глупо отказаться. Не он ли сам решил, что она создана для него.

Но чем больше он старался упрочить их отношения, тем более требовательной она становилась. Устав ждать, или может быть, опасаясь, что ждать придется слишком долго, она сама предложила ему пожениться. Он согласился, но потом еще долго не мог ей этого простить. Как она могла поставить его в такое положение? Выбирать между женитьбой, которой он не хотел, или ее унижением, чего он хотел меньше? У него не было тогда выбора кроме как согласиться, и надеяться найти выход из положения позже.

И все же Триника, казалось, пребывала в счастливом неведении обо всем этом. Хотя его перемены настроения становились все более частыми, видимо они ее больше не беспокоили. Она была уверена, что он от нее никуда не денется, и его просто бесило, что она так рано празднует победу.

К тому времени, когда была объявлена дата свадьбы, мысль о бегстве не давала Фрею покоя. Он спал мало и плохо. Нескрываемое недовольство ее отца только укрепило его в мысли, что из этой женитьбы не выйдет ничего хорошего. Едва образованный, почти без средств, выросший сиротой, Фрей не был подходящей парой для умной и красивой дочери именитого аристократа. Социальные барьеры, которые казались смехотворными в первом порыве страсти, неожиданно стали серьезным препятствием в глазах Фрея.

Он хотел быть пилотом Флота Коалиции и водить огромные фрегаты на север, сражаться с Манами, или на юг, крушить Саммов. Он хотел быть среди тех, кто первым ступит на Новую Вардию или Жагос, когда перестанет бушевать Великий Штормовой Пояс. Он хотел свободно бороздить бескрайнее небо.

Когда он смотрел на Тринику, она улыбалась своей безупречной улыбкой, он видел как его мечта становится все более призрачной.

Это было, когда она забеременела. Свадьба была поспешно перенесена на более ранний срок, и недовольство её отца сменилось полной поддержкой их союза, подкрепленной скрытыми угрозами, на случай если Фрей дрогнет. По ночам Фрея стали мучить приступы паники.

Он помнил ощущение тисков вокруг своей грудной клетки, которые, с каждым днем, приближающим их свадьбу, давили все сильнее и сильнее. Казалось, что ему теперь постоянно как-то не хватает воздуха. Смех друзей, поздравлявших его, звучал как горестная какофония, как кряканье разгневанной стаи уток. Он чувствовал пустоту и усталость везде и всегда. Малейшей просьбы было достаточно, чтобы вывести его из равновесия.

Он помнил, как спрашивал себя, как это будет, если он навсегда останется в таком состоянии.

К этому моменту он уже не сомневался, что не хочет на ней жениться. Но это не означало, что он не хотел быть рядом с ней. Несмотря на все свое раздражение и злость, он почти боготворил эту женщину. Она была его первой любовью, той кто вывел его из холодного, неодушевленного детства в дикий и нерациональный мир, где могут переполнять эмоции. Он просто хотел чтобы все было как раньше, до того момента как она заговорила о женитьбе.

Но мысль, что он может сделать неправильный выбор, приводила его в ужас. А если она действительно создана для него? Не обречет ли он себя на несчастную жизнь? И встретит ли он когда-нибудь еще такую, как она?

Его воля была парализована, он был пойман в капкан, его тащили в будущее против его воли, как якорь, который изо всех сил цепляется за дно. По сути, был только один выход, на который он мог решиться. Но нужно было еще решиться. Он не мог отважиться сделать это до самой последней минуты. Он отчаянно надеялся, что произойдет нечто такое, что избавит его от необходимости причинить ей боль.

Но тщетно, и он сбежал. Он поднялся в «Кетти Джей», в которой было все его нехитрое имущество, и покинул её навсегда. Она оставил ее беременную ждать жениха, который никогда не придет, на глазах толпы пришедшей на церемонию.

После этого все стало только хуже.

— Дариан? — позвала Триника. Фрей понял, что погрузившись в себя, он не отвечал. — Я задала тебе вопрос.

Фрея охватил внезапный приступ гнева. Какое она имеет право требовать от него объяснений? После того, что она сделала? Она разрушила самое дорогое в его жизни — его любовь к ней; разрушила своей неуверенностью, желанием его привязать. Она сделала из него труса. Он знал это в глубине души, но сказать вслух было выше его сил. И вместо этого, чувствуя ее слабость, он пошел в атаку.

— Ты на самом деле считаешь, что мне интересно наверстать упущенное, чтобы ты чувствовала себя лучше? — ухмыльнулся он. — Думаешь, меня волнует, понимаешь ли ты что случилось или нет? Мое предложение: ты отпускаешь меня, а я долго разговариваю с тобой обо всех ужасных вещах, которые я сделал и о том, какой я плохой человек. Но если ты не заметила, меня собираются повесить, и это ты отправляешь меня на виселицу. Так что плевал я на твои вопросы, Триника. Можешь гадать о том, что пошло не так, пока не сгниешь.

На лице Триники были и удивление и оскорбление. Она не ожидала такой жёстокости. Фрей не думал, что эта белокожая сучка, которая заняла место его возлюбленной, на самом деле может плакать. Он ожидал ярости, но вместо этого она выглядела как маленькая девочка, которую несправедливо отшлепали, за то, чего она не делала. Она глубоко опечалилась.

— Почему ты так меня ненавидишь? — спросила она. Ее голос был сильный и низкий. — Как ты можешь так морально опуститься, после того что ты мне сделал?

— Разбитые сердца заживают, Триника, — выплюнул Фрей. — Ты убила нашего ребенка.

Ее глаза сузились от удара, но слезы прошли. Она отвернулась от него, чтобы снова посмотреть в окно.

— Ты бросил нас, — ответила она, с могильным холодом в голосе. — Сейчас легко быть обиженным. Но ты нас бросил. Если бы наш ребенок выжил, ты бы никогда не узнал о его существовании.

— Это ложь. Я вернулся бы к тебе, Триника. К вам обоим.

Он увидел, что она напряглась, и отругал себя. Он не должен был это подтвердить. Эти слова не должны были вырваться. Это делало его слабым. Он ждал годы, чтобы выбросить ненависть ей в лицо, чтобы она поняла, что сделала, но такие вещи лучше выглядят при репетиции в голове. Он хотел, чтобы она сломалась, от его ледяного равнодушия к ее страданиям. Он хотел взять реванш. Но его собственная ярость сгубила его.

Она ждала, что он скажет дальше. У него не было выбора. Врата были открыты.

— Я месяц бродил с места на место. Обдумывая. Немного времени вдали от тебя, от твоих чертовых требований и твоего проклятого отца, — он сам оборвал себя. Он говорил как незрелый юнец. Он вдохнул и продолжил, пытаясь позволить своему гневу овладеть им. — И я понял, что сделал ошибку.

Он подумал, не объяснить ли дальнейшее, но не смог.

— Я вернулся. Я пошел к другу в городе, за советом, полагаю. И тогда я узнал. Как ты приняла эти таблетки, как ты пыталась убить себя. И ребенок… ребёнка не будет…