Крис Форд – Деревенщина в Пекине 4 (страница 28)

Он подходит ко мне уверенным, деловым шагом и протягивает руку для рукопожатия.

— Пойдём пройдёмся — предлагает он, указывая на извилистую аллею, уходящую вглубь парка. — Мне природа нравится больше, чем душные кабинеты и кабаки. Так голова работает яснее, да и посторонние уши исключены. Заодно расскажешь, что удалось узнать.

Мы начинаем неспешно прогуливаться по усыпанной опавшими листьями дорожке. Середина ноября, а в Пекине по-прежнему нет ни снега, ни настоящих морозов — климат в столице намного мягче и комфортнее, чем в родном Суншугоу, где к этому времени уже вовсю хозяйничает суровая зима.

— Даже не знаю, с чего и начать, — начинаю я. — С одной стороны, вы влезли в это дело мне навстречу, проявили доверие и готовность помочь. А с другой стороны, как говорится, осёл никогда не унесёт больше, чем он может унести. Последняя соломинка ломает спину верблюда. Всему есть свои пределы, и боюсь, мы приближаемся к одному из них.

— Хватит ходить вокруг да около со своими ребусами, — с плохо скрываемым нетерпением перебивает собеседник. — Ты выяснил, кто конкретно к ней приходил?

— Комиссия партийного контроля, — произношу я, наблюдая, как лицо Цзяня мгновенно каменеет. — Формально вряд ли секретная организация, потому что, поискав в интернете, я всё же встретил пару мимолётных упоминаний о ней. Один раз она присутствовала на важном совещании вместе с министерством водного хозяйства, а ещё раз провожала в аэропорту делегацию членов партийной комиссии из братской республики. Самое интересное — все остальные министерства и государственные органы имеют подробные официальные сайты с полной информацией о структуре и полномочиях, но только не эта комиссия. С другой стороны, возможно, очень неплохо, что так сложилось.

Лицо Цзянь Хао становится глубоко задумчивым, густые брови сходятся к переносице, образуя глубокую вертикальную складку. Он погружается в глубокие размышления, продолжая механически шагать по аллее, словно пытается просчитать все возможные варианты развития событий и их последствия.

— Знаете, я достаточно неплохо изучал историю другого государства, в котором первый руководитель раньше начал и значительно дольше прошёл по той дороге, по которой сейчас движется товарищ Си. На определённом этапе централизации власти всегда возникает объективная потребность в создании собственных информационных каналов. — Как бы тут помягче. — И в нашей многотысячелетней китайской истории, богатой интригами и политическими манипуляциями, эта потребность неизбежно реализуется в создании никому, кроме верховной власти, не подконтрольной структуры. Личный информационный аппарат политической элиты, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю, — коротко кивает он. — Можешь не продолжать в этом направлении.

— И всё же позвольте договорить. Возможно, сейчас прозвучат вещи, которые могут показаться крамольными, но без понимания полной картины мы с вами не сможем выработать правильную стратегию действий. Вы же ожидаете от меня гарантий того, что свидетель не откажется от своих показаний в суде?

— Продолжай, — роняет он после короткого раздумья.

— Теоретически вся остальная система государственных органов настроена на обеспечение благополучия народа — это чётко прописано и в уставе вооружённых сил, и в документах министерства безопасности, и в регламенте любого комитета.

Цзянь Хао слегка ухмыляется одним уголком рта, но предпочитает пока ничего не отвечать.

— Кроме того, система настроена на то, чтобы конституционная пирамида власти с ведущей ролью Центрального комитета оставалась незыблемой основой государственного устройства, — продолжаю. — Но на определённом этапе политического развития элита страны начинает осознавать себя не просто частью общего государственного организма, а, скажу деликатно, мозгом, доминирующей силой, абсолютным приоритетом.

— Это происходит с правящей политической элитой практически всех стран мира, совершенно независимо от конкретного политического строя, исторических традиций и культурных особенностей, — отстранённо комментирует Цзянь.

— Согласен, но у нас это технически проще реализовать в силу своеобразного устройства государства и исторических традиций централизованного управления. Со временем этот политический «мозг» начинает остро нуждаться в собственных глазах и ушах, которые будут работать исключительно на него, минуя все традиционные каналы информации.

— Полуторамиллиардный Китай — одно дело, когда он представляет собой единый, сплочённый монолит, — мрачно соглашается собеседник. — И совершенно другое, когда человек очень долго остаётся на месте, которое, по первоначальным планам, он должен был освободить значительно раньше. Всё, дальше не буду рассказывать.

— И так всё понятно. Мы ведём непрекращающуюся войну за выживание в окружении капиталистических государств — именно так это формулируется в некоторых ортодоксальных партийных средствах массовой информации. На любой войне солдатам регулярно предоставляют ротацию: пару месяцев повоевали — и их отводят в тыл, дают отдохнуть, восстановить силы, пожить в нормальных условиях. А генеральный секретарь, он же верховный главнокомандующий, вынужден работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, без выходных и отпусков, противостоя всему капиталистическому миру.

Чиновник с округлившимися глазами напряжённо оглядывает сквер, проверяя, нет ли поблизости случайных свидетелей нашего разговора.

— Только представьте, как он устаёт от такой нагрузки, — продолжаю я, ничуть не смутившись его реакцией. — Его тоже следовало бы менять — причём чаще и быстрее, чем командира батальона. Всем прекрасно известно, как хроническая усталость сказывается на точности и качестве принимаемых решений.

— Замолчи! — шипит он сквозь зубы. — Я тебя услышал и понял. Не скажу, что категорически против, но и согласиться с тобой не могу.

— Я веду к тому, что свидетель изначально была морально готова пойти против равного противника. Как волк идёт против волка — на равных, с пониманием правил игры и возможных последствий. А теперь с ней вышли на связь люди, которые представляют совершенно непонятную силу, и никто не знает, что от них можно ожидать и как они могут отреагировать. Вы на своей работе наверняка отрастили глаза на затылке — на вашей должности жизненно необходимо очень тонко улавливать малейшие изменения в настроении собеседников и политической атмосфере. Не зря ваша служба считается одновременно и опасной, и сложной.

— Что конкретно они хотели от неё? — Цзюнь Хао переходит к практическим вопросам.

— Пока что исключительно информацию, они не выдвигали никаких конкретных требований, не оказывали прямого давления. Просто задавали вопросы и внимательно выслушивали ответы. Забегая вперёд: я не спрашивал её напрямую о деталях, однако внутренний ресурс человека, когда смотришь ему в глаза с близкого расстояния, становится хорошо виден. Согласны?

— Да, бывает.

— И я отчётливо вижу, что активно сопротивляться им и вступать в открытую борьбу она точно не будет. Она молодая, хочет выйти замуж, родить детей, жить нормальной жизнью. За свои непосредственные личные интересы она готова бороться до определённого разумного уровня, но чтобы защищать грудью чужие интересы и принципы — это точно не её случай. Рисковать всем ради абстрактной справедливости она определённо не будет.

— Всем рисковать я тоже не собираюсь, — хмыкает собеседник. — Но одно остаётся для меня совершенно непонятным: почему они вообще начали с ней общаться? Обычно всё происходит на совершенно другом уровне, через других людей и другие каналы. Их интерес к этому делу остаётся для меня загадкой. Ладно, буду выяснять подробности и думать, что делать дальше.

Лицо собеседника заметно мрачнеет, и я прекрасно понимаю истинную причину такой болезненной реакции. Сейчас он оказался в классическом шахматном цугцванге — в крайне неприятной ситуации, когда просто не существует хороших, выигрышных решений, и любой возможный ход неизбежно ведёт к серьёзному ухудшению его позиции.

С одной стороны, комиссия начала собирать информацию о деле, и, возможно, им категорически не нравится перспектива того, что коррумпированные чиновники могут быть привлечены к реальной ответственности. В развитие событий вполне могут вмешаться ещё более серьёзные и влиятельные персоны, и тогда Цзянь Хао серьёзно пострадает — правдоборцев не любят нигде и никогда.

А с другой стороны, если он сейчас резко и демонстративно снизит служебную активность и начнёт целенаправленно спускать громкое дело на тормозах, вполне может получиться ещё хуже. Обязательно встанет неудобный вопрос о том, почему он подозрительно долго изучает совершенно очевидные материалы дела и намеренно тянет процессуальное время. Явный взяточник продолжает спокойно гулять на свободе, имеет все возможности влиять на ход следствия и давить на свидетелей, вместо того чтобы сидеть в тюрьме в ожидании справедливого приговора.

— Интересная дилемма получается, — обращаюсь к нему прямо. — Как вы собираетесь угадывать — закрывать дело на преступника или, наоборот, максимально его прижимать? Та ещё задачка.

— Всё сказал? — предельно холодно бросает Цзянь, внезапно останавливаясь посреди широкой аллеи.