Крис Брэдфорд – Охотники за душами (страница 7)
Губы мои невольно искривляются в грустной усмешке. В нашей семье главный решатель проблем – это папа, так всегда было и есть. Всегда готов выслушать, помочь найти выход… Но вот сейчас я далеко не уверена, что из моей ситуации найдется простой и безнапряжный выход – даже с помощью папы.
Я наконец-то у себя в комнате, в своем личном убежище, в своей крепости. С тяжелым вздохом я плюхаюсь за стол. В углу – моя широкая белая кровать, удобная, с пирамидой подушек, на вершине которой гордо восседает Коко – плюшевый кролик, игрушка детства, совсем старенькая, но любимая: ни за что не выкину. На стене в изголовье кровати на пробковой доске пришпилены любимые открытки из семейных путешествий, постеры, вырезки из журналов – в основном фотографии певцов моей любимой группы, The Rushes. У противоположной стены – книжный шкаф. Целая длинная полка занята историческими романами, полкой выше – школьные сертификаты и наградные грамоты, посредине – главная гордость: золотой кубок школы по спортивной гимнастике. Слева от шкафа – большое подъемное окно, выходящее на череду соседских садиков – обычный пригородный пейзаж, обрамленный гирляндой, которую я зажигаю по вечерам, и занавесками цвета фуксии.
Это моя тихая гавань, где я всегда чувствую себя в безопасности. Здесь и встреча с сумасшедшим бродягой кажется дурным сном, не более. И даже нападение в парке как-то отстраняется во времени и в восприятии, словно это произошло с кем-то другим. Но все равно изнутри меня сосет острая тревога. Чтобы отвлечься, я достаю из сумки учебники. Так, математика подождет, география тоже… Я открываю учебник истории на месте закладки. По странному совпадению, темой контрольной будет именно Французская революция. Я включаю ноутбук, чтобы делать заметки, и погружаюсь в чтение:
«Так называемый период Террора –
Я записываю даты и названия фракций. История никогда не казалась мне бессмысленным нагромождением чисел и событий – это на самом деле мой любимый предмет. В отличие от большинства одноклассников, которые считают ее скучной, для меня история – нечто очень живое и лично задевающее. У меня есть любимые периоды, вроде времени Тюдоров или Второй мировой войны, в которых я особенно хорошо разбираюсь – могу перечислить факты и события так точно, словно бы они имели место вчера. А если хорошенько сосредоточиться, то у меня даже получается словно бы перенестись туда и увидеть внутренним взглядом, как все было на самом деле.
«La Terreur был отмечен массовыми казнями так называемых врагов революции. В целом экзекуции было подвергнуто более 40 000 человек, из них 16 594 казни были выполнены посредством…»
«…посредством гильотины, а больше 25 000 жертв на всей территории Франции казнены самочинно, без суда. Практически вся аристократическая верхушка Франции…»
Я, вздрагивая, отрываюсь от чтения на третьем тупом коротком ударе, который слышится из-за окна. Наконец выглядываю наружу, чтобы увидеть, как наш сосед мистер Дженкинс возится в своем садике, одетый в зеленую ветровку, знававшую лучшие дни. Сейчас он под старой яблоней рубит коротким топориком груду оставшихся после обрезания кустов веток. Сейчас всего-то сентябрь, но мистер Дженкинс человек основательный и любит заранее набить дровишками для камина свой дровяной сарай. Я возвращаюсь к чтению под стук топора, создающий неровный, но постоянный ритм на заднем плане: «
«…Гильотина, которую тогда прозывали Великой Национальной Бритвой, стала своеобразным символом революционного времени, приобретя страшную славу тем, что именно на ней были казнены главные фигуры уничтоженной монархии – в том числе король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта».
Внизу страницы иллюстрация – репродукция картины маслом, изображающей казнь Марии Атуанетты на площади Революции 16 октября 1793 года. Мне очень легко внутренним взором воспроизвести эту сцену в действии – как если бы я стояла среди толпы. Низложенная королева в белом платье, с белой шалью на плечах, в белом чепце с черной лентой… Она с королевским достоинством сходит с открытой повозки под улюлюканье и свист собравшихся на площади. Ее конвоиры одеты в красно-сине-белые туники, цветов революции; они злорадно скалятся, грубо подталкивают ее вперед, к эшафоту… Она поднимается по ступенькам и по пути случайно наступает конвоиру на ногу – само собой, с ее губ слетает вежливое Pardonnes-moi. Палач – тот самый Шарль-Анри Сансон, чудовище, чье имя осталось в веках, – грубо состригает длинные волосы Марии, чтобы удар лезвия гильотины пришелся на открытую шею. Бывшая королева преклоняет колени для тихой последней молитвы – и ложится на доску. Привычным деловитым движением Сансон слегка сдвигает королеву вперед – и фиксирует ее шею в деревянной колодке…
Толпа безмолвствует. Глаза каждого зрителя кровавой драмы прикованы к ней, все жадно ожидают, когда с лязгом упадет огромный нож…
Коротким движением Сансон высвобождает лезвие, и…
Голова Марии-Антуанетты, отделенная от тела, падает в корзину, и народ разражается возбужденными криками: «
Сансон за волосы выхватывает голову из корзины и высоко поднимает ее на всеобщее обозрение, толпа вокруг ревет от восторга – и в этот самый момент кто-то хватает меня за запястье. Я в ужасе оборачиваюсь и вижу перед собой физиономию мужчины, щерящегося в щербатой усмешке. Это лицо… я знаю его – это лицо сегодняшнего бродяги с рынка! Только здесь и сейчас он гладко выбрит и одет в мундир национального гвардейца.
–
Палач резко оборачивается, его черные, как угли, глаза полны недоверия и ярости. Он швыряет в мою сторону отрубленную голову королевы и орет по-французски во весь голос: «Казнить ее! Казнить ее во имя Революции! Свобода, равенство, братство!»
Множество рук, вцепившись со всех сторон, тащат меня к эшафоту, потом вверх по ступеням, пока толпа возбужденно скандирует: «
Меня, пытающуюся сопротивляться, укладывают на доску, пристегивают ремнем, который больно впивается в тело. Со стуком падает деревянная колодка, зажимая мою шею меж двумя планками. Теперь, когда голова моя зафиксирована, я могу только смотреть перед собой – в намокшую от крови плетеную корзину. В груди поднимается отчаянный крик, но быстро обрывается, когда стальное лезвие падает и…
Я рывком просыпаюсь, выпадаю обратно в реальность. На губах угасает невольный крик, переходя в слабый стон. По виску течет струйка холодного пота. Я неосознанно хватаюсь рукой за шею. До чего же яркий кошмар – я будто бы еще чувствую, как острое лезвие касается кожи, разрезает плоть…
Настольные часы показывают двенадцатый час. В окно проникает холодный лунный свет, лучи достают до моей кровати. Кролик Коко сидит на подушках боком, под странным углом, уши свесились на одну сторону – вид у него такой, будто шея сломана.
Мой взгляд сам собой возвращается к странице с картиной казни Марии-Антуанетты. Я различаю среди толпы женщину, чье лицо кажется пугающе знакомым… По спине пробегает волна дрожи, и я захлопываю учебник, отталкивая его от себя.
Просто у меня разыгралось воображение. Я очень эмоциональная… Все это только воображение.
Нетвердой походкой я иду к постели, по пути выключаю гирлянду на окне и задергиваю занавески. За окном мне мерещится призрачная фигура, замершая напротив, под яблоней в соседском саду. Высокая тень неподвижно стоит возле толстого бревна, в которое вонзено лезвие блестящего под луной топора.
Подавив крик ужаса, я плотно закрываю занавески и наконец ныряю в постель, зарываюсь под одеяло. Зажмурившись и сцепив пальцы рук, я начинаю отчаянно молиться, потому что знаю – в темноте под моим окном действительно кто-то стоит. Следит за мной. Выжидает.
6
Наутро, в ясном свете дня, страшная темная фигура под яблоней оказалась рабочей курткой мистера Дженкинса, повешенной на сучок дерева. А в ночной темноте призрачный наблюдатель казался таким реальным! Психика играет со мной страшноватые шутки… Но все равно я не могу толком отделаться от ощущения, что в саду в самом деле кто-то был.
Чтобы не пугать родителей, я стараюсь следить за собой – милое выражение лица, побольше улыбаться, и все будет как надо. Спустившись в столовую, я с непринужденным и веселым видом принимаюсь за завтрак. Кажется, маму с папой немного попустило – в их лицах я уже не вижу тревоги, хотя моя собственная тревога никуда не делась, просто затаилась до срока. Я быстренько набираю сообщение Мэи – и она немедленно соглашается встретиться со мной у моих дверей, чтобы идти в школу вместе, хотя ей вовсе не по пути и придется сделать крюк.
– Спасибо, что пришла, – говорю я, закрывая за собой воротца.
– Да не за что, для того и есть друзья на свете, – отзывается она, беря меня за руку. – Может, объяснишь, что с тобой происходит?
Я честно рассказываю ей все от начала до конца… Ну, почти все. Я рассказываю о парне в синей бейсболке, о бродяге, который внезапно начал кричать по-французски. О призрачной фигуре в соседском саду. Только о кошмаре про гильотину я решаю промолчать. Не хочу, чтобы Мэи думала, что у меня совсем крыша поехала.