Крис Боджалиан – Бортпроводница (страница 13)

— Это ты.

— Предположительно. Сегодня ее день рождения. И хотя развлечений в Гроверс-Милле не так уж много, там есть молочная лавка, где делают мороженое. Очень вкусное мороженое, по крайней мере так думает эта одиннадцатилетняя девочка. Ее маме пришла в голову отличная идея: поскольку семья не может позволить себе большие подарки, а раз день рождения девочки пришелся на середину недели, то они устроят праздник, черт побери! Конечно, праздник не состоялся бы, если бы день рождения выпал на пятницу или субботу, потому что папа по выходным обычно с размахом надирается, а значит, приглашать в гости детей мама не осмелится. В общем, она идет в молочную лавку и покупает коробку мороженого со вкусом, который девочка любит больше всего.

— Изюм с ромом?

— Остроумно. Но нет. Шоколадное печенье. Мама покупает двухгаллоновую коробку. Знаешь, сколько в ней пинт? Шестнадцать. Мама заходит в лавку по дороге домой с работы — она работает секретаршей на мерзкой фабрике по производству электропроводов в полузабытом городе-призраке неподалеку от Гроверс-Милла — и покупает ресторанных размеров двухгаллоновую коробку с мороженым. Да, чтобы не забыть, день рождения у девочки в сентябре, а сентябрь в тот год был обалдеть какой жаркий. Можешь проверить в интернете.

— Поверю тебе на слово.

Она глубже погрузила пальцы в карманы джинсов и легонько нажала на его бедра.

— Значит, мама кладет пакет с мороженым и еще кое-какими продуктами в багажник своей машины. Она планирует подъехать к дому одновременно с мужем. Одиннадцатилетняя дочь уже там — классическая маленькая тиранка, беспризорное дитя работающих родителей. У нее есть сестренка, которой девять, и в этот день у сестры еженедельное собрание девочек-скаутов. Отец должен забрать ее по дороге из школы, где он работает учителем физкультуры и инструктором по вождению. Подъезжая к своей улице, мама видит полицейскую машину. Примерно в четверти мили от своего дома. Машина припаркована, но огни включены. А потом мама видит свою дочь.

— Тебя.

Он произнес всего два слога, но она услышала, как у него перехватило дыхание, когда она поелозила пальцами по тонкой ткани карманов его джинсов.

— Нет, дурачок. Старшая уже дома, помнишь? Мама видит младшую. На девочке скаутская перевязь со всеми этими яркими разноцветными значками. А потом она видит дерьмовую машину своего мужа. «Додж-кольт» бледно-голубого цвета, хетчбэк. И эта машина чуть ли не намотана на телеграфный столб. Мама останавливается, она в ужасе, сердце уходит в пятки. Но, к счастью, выясняется, что никто не ранен. Младшая дочка в шоке, напугана, но невредима, если не считать пары синяков на предплечье. А муженек сидит на заднем сиденье патрульной машины. В наручниках. Пьяный. Потом мама едет следом за полицейскими в участок и выкладывает все свои мизерные сбережения, хранившиеся в их жалком мелком банке, чтобы внести залог. На это уходит довольно много времени.

— Ну конечно.

— И к тому моменту, когда она возвращается домой со своим алкашом-мужем и своей дочкой-скаутом… К тому моменту, когда она останавливается на подъездной дорожке и открывает багажник… мороженого для старшей дочери там уже нет.

Он вытянул ее пальцы из своих карманов и нежно задержал в своих руках.

— Кто-то украл мороженое? В полицейском участке?

— Нет. Оно растаяло. Протекло сквозь картонную коробку и бумажный пакет. Частично впиталось в обивку багажника, частично осталось болтаться внутри машины, как жидкость в шаре со снегом.

— Боже, как грустно.

Кэсси приподняла бровь. Делясь с Бакли этим эпизодом своей жизни, она не чувствовала грусти. Наоборот, она была счастлива, что облегчила душу. Это было воспоминание о месте, которое она никогда, никогда больше не увидит. Она посмотрела на бармена — молодого парня с цепочкой серебряных серег по ободку ушной раковины. Взглянула на неоновую рекламу пива и белые огни над формочками для льда за широкой коричневой стойкой и поймала себя на том, что улыбается.

— Не-а, — протянула она.

Он нежно тер ее ладонь указательным и большим пальцем.

— Грустно — это когда пасхальный кролик приходит в понедельник. Вот это гораздо хуже.

— Такое бывает?

Она поколебалась. Сколько можно упиваться собственными несчастьями или она хочет окончательно испортить им обоим настроение? Но тут Кэсси решила, что ей наплевать, и поперла вперед, как трактор.

— Что пасхальный кролик приходит на следующий день после Пасхи? Однажды у моего деда случился удар, и маме пришлось срочно ехать к нему в больницу в Луисвилл. Ее не было дома в пятницу и субботу до Пасхи, потом в пасхальное воскресенье и в понедельник. А папа просто… Он просто не справился. Но в итоге получилось неплохо. На следующий день началась распродажа шоколада и мармеладного драже — ну знаешь, дешевеет вполовину или на две трети, — и он купил нам с сестрой чертовски много конфет. Столько пасхальный кролик в жизни бы не принес.

Бакли поднес ее руки к своим губам и поцеловал кончики пальцев.

— Ну что, — сказала она, — ко мне или к тебе?

Проснувшись утром, Кэсси увидела полоску Эмпайр-стейт-билдинг, проглядывающую между вертикальными жалюзи в окне своей спальни. Она почувствовала, что рядом в кровати лежит Бакли, и на мгновение задержала дыхание, прислушиваясь. Вспомнила, как в баре предложила отправиться к ней или к нему, словно беря саму себя «на слабо»: где бы они ни оказались, ей хотелось проверить, не превратилась ли она к своим почти сорока в киллершу-алкоголичку, убивающую мужчин, с которыми переспала. Это было что-то вроде вызова самой себе, намеренной провокации души.

Бакли вздохнул, и она услышала, как он пошевелился. Волна облегчения нахлынула на нее, даже голова закружилась. Он обхватил рукой ее бедра, положил ладонь на живот и притянул ее к себе.

— Доброе утро, — пробормотал он. — Только не оборачивайся. По-моему, у меня попахивает изо рта. Воняю с похмелья.

— Я, наверное, тоже, — ответила она и встала, чтобы принести им обоим адвил.

Она знала, что он за ней наблюдает.

— Обнаженная ты еще красивее, — сказал он.

— Рада, что ты так думаешь.

В ванной она осмотрела в зеркале мешки под глазами и красные прожилки на белках. Та еще красавица. Хотя бы похмелье не достает с такой силой, как то, что пришибло ее в Дубае. Интересно, захочет ли Бакли сходить позавтракать? Она надеялась, что нет. Он ей нравился, но она не хотела есть. На самом деле она почти никогда не испытывала сильного голода.

Она так давно выпивала, что ее организм, кажется, научился добывать калории из алкоголя. Она предпочла бы дождаться обеда и перекусить супом из банки и крекерами.

Сколько таблеток отнести Бакли — две, три? Интересно, он тоже глотает адвил горстями, как арахис, или, следуя инструкциям, начнет с одной таблетки? Она взяла весь пузырек и стакан воды. Кэсси раздвинула жалюзи и поморщилась от ярких бликов, которые отбрасывал пирамидальный купол здания «Нью-Йорк лайф», потом залезла в постель. За окном на север пролетел самолет, прежде чем повернуть на восток к аэропорту Ла-Гуардия.

— Ты не проголодалась? — спросил Бакли.

— Нет.

— Голос у тебя грустный.

— И ты это понял по одному слову? Не-а. Просто не голодная.

Кэсси услышала, как он поставил стакан и пузырек на тумбочку со своей стороны кровати.

— В Германии ты завтракаешь яйцами в горчичном соусе?

— Нет, никогда. И ради всего святого, при чем тут Германия?

— Вчера ты была в Берлине.

— А, точно.

— Похоже, ты не любишь яйца.

— Только не с горчицей.

— Их варят вкрутую, очень вкусно, — убеждал Бакли, а потом заметил: — Классная у тебя квартира.

Как бы ей сейчас хотелось вернуть к жизни ту женщину, которой она была вчера. Женщину, танцевавшую босиком и очаровавшую этого милого актера. Женщину, у которой не вызовет отвращения мысль о еде и намеки на вареные яйца. Но по утрам эта особа исчезала. Как правило, в трезвом состоянии она вообще не появлялась. Поразительно, как быстро растаял ее зарок больше не пить. Словно корочка льда на пруду в Кентукки в конце января — сегодня есть, а завтра нет. И все же в душе она знала, что сегодня пить не будет. На такие дни у нее другие планы. Она избавится от Бакли и пойдет в приют для животных кормить несчастных кошек — новеньких, по той или иной причине брошенных хозяевами, пребывавших в шоке из-за клетки и непривычного шума. А потом — в спортзал. Вечером она спрячется в уютный кокон, давая возможность своим внутренним часам снова приспособиться к североамериканскому восточному времени. Будет читать и смотреть телевизор. Ни с кем не станет встречаться. Приведет себя в порядок. Это надо сделать до вторника. А там с абсолютно незнакомым экипажем — даже без Меган и Шейна — полетит в Италию. В августе у нее запланированы Рим и Стамбул — оба рейса прямые из аэропорта имени Кеннеди. И никакого Дубая.

— Хочу тебе кое-что сказать… — произнесла Кэсси.

Нужно отпугнуть Бакли, чтобы прожить свой день и, что важнее, свою жизнь как обычно.

— Говори. Но звучит как-то зловеще. Это так же грустно, как история с растаявшим мороженым?

— Нет. Может быть. Не знаю. Я еще не решила, что тебе скажу.

— Ничего себе! Ты что-то задумала? Обычно, когда человек начинает со слов «Хочу тебе кое-что сказать», ждешь какого-то откровения или особенных новостей.