Kriptilia – Изыде конь рыжь... (страница 3)

За стеной в кабинете что-то упало, створки дверей разлетелись в стороны, кажется, сами. Владимир Антонович, целый, невредимый и даже не взъерошенный, слегка придержал левую створку, и потому двери за его спиной схлопнулись с костяным стуком, а не с грохотом. А господин директор вычислительной лаборатории тем же ровным шагом подошел к слепой стене между двумя окнами, уперся в нее ладонями, постоял так некоторое время...

- Представляете, Павел Семенович, – вздохнул, – по темпераменту я флегматик.

Секретарь представлял. В мирное время, в спокойном упорядоченном городе, когда тепло, светло и совершенно не страшно – отчего не быть флегматиком? А в нынешней ситуации и Будда Майтрейя сорвет голос, объясняя господину губернатору, что число действенных маршрутов из точки А в точку Б ограничено городской застройкой... и любые расчеты бесполезны, если в канцелярии или в жандармском корпусе есть утечка, а она там есть. Это было слышно даже сквозь дверь. Как и обещания губернатора раздавить проблему в зародыше.

Настоящий вычислительный центр в городе имелся, но частью вымер, частью вымерз еще в Ту Зиму, остатки подобрали тогда еще профессор Павловский с тем же доктором Рыжим, а потом они же и предложили властям вести все нужные расчеты – вплоть до оптимального расположения пунктов раздачи хлеба, в обмен на все то, что мог дать лаборатории статус ВЦ.

- Кофию не хотите ли? – поинтересовался секретарь.

- Что, господин губернатор меня внес в перечень лиц на довольствии?

- Не беспокойтесь, я найду, как ему объяснить. Табельное оружие ведь при вас?

- Не потерял еще. Давайте. Благодарю.

Не далее как в августе доктор, к тому времени уже господин директор Рыжий, требуя подать ему кофию с лимоном и коньяком, изволил выбить стекло в приемной губернатора посредством стрельбы – объяснял тем, что накурено здесь очень. С тех пор у секретаря было надежное объяснение для растраты: ему не дай – дороже выйдет.

А без угощения свежих пророчеств не услышишь. Слушать их, правда, никакой охоты нет, и сразу понятно становится, почему добрые троянцы Кассандре не верили.

- Господин губернатор, – морщится Владимир Антонович, – увы, осознал, что там, где есть спрос, всегда найдутся люди, готовые организовать предложение. Так что он решил прекратить нападения на конвои... ликвидировав спекуляцию и черный рынок. И изложил мне меры, которые намерен брать. В области они вызовут мятеж не позднее чем через месяц. Что касается города, то черный рынок, конечно, не исчезнет, атаки участятся, а вот восстания можно пока не ждать – одна польза от желтухи, у нас не Москва, организовать что-то серьезное решительно некому.

Никогда не думал о желтухе как о чем-то полезном. Никогда не думал о желтухе как о чем-то, что предпочтительней мятежа. Как-то казалось, что хуже желтухи ничего нет и быть не может. Даже холод – тот, что снаружи, без серых труб и теплой воды в стакане, – даже он лучше. Но господин директор видел вблизи все три бедствия, а он сам – только два.

- Скажите, – спрашивает секретарь, – как оно было в столице?

Подробности московского революционного переворота в Петербурге знали все, частью из выходивших тогда еще газет, частью из телефонных разговоров, частью от беженцев, но слова и картинки рассыпались с грохотом, как типографский набор. Или без грохота, с воем и визгом... как это вышло с Государем...

- Ну, Павел Семенович... – фыркает неприлично молодой доктор и директор, разводит руками. – Россию просто смыло в четыре дня. В сравнении – у нас тут очень неплохо идут дела.

- Павел... Семенович! – ахнуло из-за дверей. Секретарь привычно напряг скулы, как бы скривился, на этой паузе. Спасибо, что при посторонних Пашкой-бестолочью не кличут, и такое было. – Хватит там лясы точить! Сюда извольте себя любимого принести немедленно!

Было нестерпимо и обыденно тошно, морковная муть, называемая чаем, подступила к горлу. Как вчера и как в прошлом году, как еще до войны. Он давно служил секретарем господина губернатора. Чай пророс морковной ботвой, кофе обзавелся приставкой «эрзац», как в прошлую войну, сахар стали мешать с неведомой горьковатой дрянью, спасибо, что не со стеклом. Только его высокопревосходительство остался верен себе. Как вслед за днем бывает ночь. Схватить бы меч – и с криком «Крыса, крыса!»... И понимание, что дурит Петр Константинович даже не по привычке, а в общее успокоение – не помогало.

- Приваживаете! Прикармливаете! Делать нечего? Где протокол заседания отопительной комиссии?

- Извольте, ваше высокопревосходительство, – секретарь подал тонкие, синюшные от холода и пачкавшей копирки, листы.

Губернатор с астматическим присвистом заглотнул очередной разнос, проглядел протокол, сделал еще пару заходов и с омерзением прогнал Павла Семеновича прочь. У господина профессора хватило деликатности к тому времени покинуть приемную.

Можно было смело сказать, что день не задался.

И ошибиться. Потому что перед вечерним совещанием зашли в приемную Леонид Андреевич с Евгением Илларионовичем – да, войдя, разговора и не прервали.

- Но вы же понимаете...

- Я все понимаю, дражайший Леонид Андреевич – и именно поэтому считаю арест делом даже не преждевременным, а вовсе ненужным. Во-первых, нам нужен вычислительный центр, а он встанет...

- Что вы, Евгений Илларионович. Штолле прекрасно справится.

- Вот тут вы ошибаетесь, Леонид Андреевич. – Генерал-майор, по мнению секретаря, точно соответствовал образу жандарма из плохой фильмы о начале прошлого века: мягкий, медленный, ласковый и очень-очень страшный. – Александр Демидович Штолле – в высшей степени достойный ученый и прекрасно бы справился, если бы на земле царил мир, а в человецех – благоволение. А поскольку дело обстоит иначе, то сохранить лабораторию он не сможет. А мы будем заняты делами более насущными, и лаборатория Павловского повторит судьбу Пулкова и нашего основного вычислительного центра, что будет весьма горько.

Начальник департамента полиции морщится всем своим длинным лицом. Секретарь понимает: слишком уж привыкли полагаться на математиков. Во всем: от расчета расходов топлива до выявления домов с незамерзшими трубами – для подселения.

- Они нам, увы, нужны. Это первое. Далее – сотрудничество с генерал-губернатором и, в особенности, с нами весьма компрометирует Владимира Антоновича в глазах его более... свободолюбивых друзей. А это – желательное развитие событий. Кроме того, – тут Парфенов понижает голос, не до шепота, но за дверью уже не слышно, ни за той, ни за другой, – как успели сообщить мои московские коллеги, во время тамошних событий наш Владимир Антонович был как-то очень короток с Лихаревым. А Лихарев, как вы знаете, в новое правительство не вошел и вообще никуда не вошел, и, по слухам, собирался к нам, если уже не в городе. Согласитесь, что в этих условиях арест – мера немыслимая.

- Короток? – если Леониду Андреевичу неприятно, что его обошли с новостями, то по лицу и голосу того не прочесть. А может, даже и не обошли.

- Ходит слух, что они – друзья детства. По приюту.

Теперь морщатся оба.

- Скверная история, да, – сам себе кивает Парфенов. – Вернее, была скверной тогда. Сейчас-то... В любом случае, как мне кажется, одной возможности найти Лихарева, прежде чем он что-нибудь у нас учудит, достаточно, чтобы ограничиться наблюдением. Это если не вспоминать о том, что Владимир Антонович как он есть составляет славу российской науки.

Секретарь не замер, не пытается слиться с обстановкой. Сидит себе, работает с бумагами, слушает, раз говорят. Есть люди, которые не видят курьеров, техников, или как там в старом рассказе, почтальонов. Леонид Андреевич – из их числа. А вот Евгений Илларионович – нет. Он всех нарочно замечает и со всеми вежлив. И если он, войдя в приемную, не поздоровался и служебные тайны обсуждает, как будто вокруг северный полюс и от белого медведя до медведя за семь лет не доскачешь, то, значит, не забылся, а имеет свои виды, чтоб им пусто было.

Уже и внутрь давно проследовали, и двери закрылись, и чаю подали – и самому выпить пора, время, и дел еще столько, а все сидишь, как журавль с мытой шеей, думаешь – это Евгений Илларионович директора Рыжего предупреждал или, наоборот, провоцировал? Или даже не Рыжего, а вовсе – самого секретаря? И что теперь прикажете делать?

***

Связной кудахтал над бабушкой. Маша убивала ледяные узоры на стекле.

Пальцы быстро замерзали. Связной Канонира приходил сюда к бабушке. Все знали, что бабушка – не его. Бабушка некогда служила лаборанткой у профессора Павловского, а преемник Павловского теперь за ней приглядывает. Нашел молодую скромную квартирантку, чтобы та заботилась о старухе.

Старуха еще, в общем, была не старая, но из-за Альцхаймера немощная, нуждалась в присмотре. Маша жила в Петрограде четвертый год вполне легально, в войну закончила сестринские курсы. Слежки за ней не было.

Сегодня Екатерина Алексеевна пребывала почти что в добром здравии – Володеньку своего ненаглядного узнала, чашку в трясущихся руках держала крепко и даже не облилась. Отвечала разумно. Такие «светлые» дни приходили к бабушке все реже. Чаще она никого не узнавала, дремала в кресле или брюзгливо ворчала на коллег, наверное, давно померших. Ни «желтуха» – гепатолитическая лихорадка Эбола-Кравца, ни голод и холод ее не коснулись. До темной квартирки с окнами во двор-колодец Маша работала в госпитале, пока не заболела сама, и поняла: так всегда бывает. Всегда есть младенцы или старики, которые выживают там, где мрут молодые и сильные. Почему-то. Как попы говорят – неисповедимы пути Господни.