Kriptilia – Изыде конь рыжь... (страница 19)
Подследственный ел с аппетитом, возражений не имел и даже извинился перед Нурназаровым за давешнюю сцену, пояснив, что очень уж был тогда расстроен, а потому далек от мысли о том, что следователю тоже пришлось несладко.
Рустам не переспрашивал; просто догадался: Рыжий знал о том, что следователь слышит учиняемый скандал. Стервец...
После обеда – на диво хорошего, где уж там кухня разжилась курятиной, черт ее ведает, но сюрприз вышел приятный, – продолжили допрос. Точнее, чаепитие со взаимными измывательствами. Никакого Канонира подследственный никогда не встречал: тот его на семь лет старше, какие тут друзья по приюту, а откуда кличку слышал – так, слава Богу, вся страна знает, кто это есть таков, а у господина директора ВЦ память на цифры профессиональная. Что там покойная Блюм, она же – Берлянская, в свободное время делала – ее заботы. В РСП отродясь не состоял. В университете состоял в социал-демократической партии, вышел, когда партия была распущена после запрета. Убеждения? Логистик.
- Вы правда в приюте кого-то убили?
- На этого несчастного упала сосулька.
- Сама упала?
- Под воздействием силы тяготения. Я только подобрал славу.
Преступный мир Петербурга? Кто же по нынешним временам не имеет к нему касательства? Заказывал запчасти, лекарства – было дело, но имен и кличек не помню, да и лица у них у всех такие одинаковые... и какая ж разница; что, сначала – расстрел за убийство губернатора, а потом – повешение за спекуляцию?
Объяснять подследственному, что, если он не солгал, командир дивизиона теперь имеет право не только карать, но и миловать за сотрудничество, было пока бессмысленно. Рано. Не осознал еще. Рустам все равно попробовал – и, конечно же, не получил ничего, кроме вежливого недоумения: в чем сотрудничать? Вы хотите, чтобы я выдумывал? И так далее, далее, далее. До семи часов вплоть. Секретарь уж и авторучку колпачком закрыл, чтоб не сохла: зачем, ничего нового.
И когда – как в тошнотворной пригородной песне – в таверне распахнулись двери, и в помещение вкатился, подпрыгивая, Евгений Илларионович, Рустам обрадовался. Поражение там, не поражение, а вот сейчас эту обузу снимут с его шеи – и что-нибудь с Рыжим решат. И если губернатор перед смертью и правда подписал указ о введении чрезвычайного положения, и эта сволочь его не порвала, то, возможно, больше и сталкиваться не придется.
Самое неприятное тут – Нурназаров, кажется, знал, нащупал способ расколоть Рыжего, как мелкий орех. Три дня ареста он работал по двадцать часов, хотел знать все. Оказалось, не сообразил главного: как иметь дело со скользкой тварью мирно. Если бы разрешили немирно! Но распоряжений не было. И ведь никаких особых мер и недозволенного на Очаковской рукоприкладства не нужно, не поможет. Вот меры вполне разрешенные, процедурой допускаемые – при несговорчивости подследственного одиночное заключение в условиях пониженного удобства, – сработали бы; Рустам с утра докладывал Евгению Илларионовичу, что по душу Рыжего и карцера хватит... и ответа не получил.
А Евгений Илларионович прошелся кругом, заглянул в протокол искоса, оценил диспозицию...
- Значит, убили вы, голубчик, своего благодетеля и кормильца, уготовили себе место в Коците, а рассказывать об этом черном деле не хотите. От стыда, конечно же. Понимаю... Что ж. Переночуйте у нас, а потом мы как-нибудь поговорим.
- Вообще-то, – и голос у Рыжего стал другим, очень спокойным, – Ваше Высокопревосходительство, мы можем поговорить и сейчас. О сути ваших сегодняшних... треволнений.
- Нет, Владимир Антонович, не стану я сейчас с вами разговаривать. Я не сомневаюсь, что вы – человек здравый и понимали, что из здания можете и не выйти. Так что у вас для меня наверняка не менее трех «легенд» слоями заготовлено, одна интересней другой. А у меня, уж простите, по сегодняшнему концерту разбираться с ними сил нет и времени. И убеждать вас говорить правду я не буду. Вы себя лучше моего убедите.
Сам на кнопку вызова конвоя нажал, дождался, распорядился:
- В сто первую.
- Евгений Илларионович, – чавкнул челюстью амбал-унтер, – там... непорядок и света нет.
- Вот и замечательно, – Парфенов покивал.
Нурназарову стало как-то не по себе. То ли шесть стаканов жидкого чая вдруг запросились наружу, то ли недолеченная простуда заскребла в горле.
- Евгений Илларионович, – смелый какой унтер, – а если он что сделает?
- А вы ему руки зафиксируйте, – улыбается Парфенов. – Только уж прошу вас, аккуратно, чтобы не натирало и все такое прочее.
- У вас ведь в кабинете обычно стенографист сидит, – сказал, вставая, Рыжий.
- Да, Владимир Антонович, а что?
- А нельзя ли его в коридоре на ночь разместить?
- Господи, зачем?
- Узнает много нового.
Человек, стоявший у края дорожки, был одет тепло и удобно. Самодельная маска, впрочем, сшитая очень аккуратно, была сдвинута под воротник. Один из математиков, старший там. Штолле, он же посредник Рыжего, Зайцев его за счетовода принял...
- Доброе утро. Если это возможно, господин подполковник, я бы хотел поехать с вами в город. Я неплохой связист и шифровальщик, и я делал ваши коммуникационные системы.
- Зачем?
- Видите ли, господин директор, наш директор, перед отъездом оставил мне свои наброски по одной научной проблеме, весьма интересные. Но, как всегда с ним бывает, с пробелами в самых важных местах. Если я не найду его сейчас, мы вряд ли в обозримое время обсудим этот вопрос.
- Почему?
- Я слышал о людях, успешно вызывавших дух Наполеона... но, по-моему, мало-мальски приличные математики не являлись ни к кому.
«Что за бред, Господи!» – мысленно застонал Ульянов. Он уже был не здесь – на темной ночной дороге к городу, в командирской машине, на своем месте, а тут – духи математиков, научные проблемы!.. и правда ведь: самые толковые из штатских – это все равно черт знает что. Вспомнилось из детства, из Куприна: «Терпеть я штатских не могу, и называю их шпаками, и даже бабушка моя их бьет по морде башмаками!»
Дошло – секундами позже, слава Богу, он молчал эти секунды, таращась на ученого, как бульдог на левиафана. Этот Штолле делал систему связи. Уже хорошо, потому что проверка проверкой... и что там эта сволочь Рыжий себе позволяет выдумывать? Договорились же!
- При чем тут Наполеон? – спросил он, уже отчасти понимая, при чем.
- При том, что он мертв, – спокойно ответил математик. – И в этом нет никаких сомнений.
На случай гибели доктора Рыжего до входа в город частей регулярной армии у подполковника Ульянова было достаточно других контактов – целый чертов Комитет, с которым еще предстояло познакомиться лично, найти общий язык, разделить сферы влияния. Рабочие, левые и прочие народные лидеры – а, впрочем, не военному, затеявшему захват города, воротить нос от всего-то экстремистов, террористов, бомбистов, социалистов, пропагандистов, пацифистов... и прочих артистов-баянистов.
Так что можно было бы и порадоваться. Ульянов посмотрел через плечо – направо и вверх, на длинный одноэтажный дом с горящими окнами. Белый дым подпирал столбами черное небо.
- Идите к штабс-капитану Зайцеву. Скажите – я приказал.
Рустам работал до двух ночи: все равно выходить из здания Парфенов запретил. Ждали бронированную машину до казарм, но она все задерживалась. Снаружи стреляли, взрывали, кричали – вакханалия как началась на заре, так и не унялась после заката. Напротив, кажется, набирала обороты. Нурназарову было все равно, хотя городские беспорядки – забота жандармерии. Он еще не вжился в свою новую роль, не считал, что мятеж и его касается. Вот расколоть все-таки Рыжего, предъявить ему убедительные доказательства, надежные улики, добиться признания, выйти на Лихарева с настоящим составом – другое дело. Вопрос чести, в конце концов.
Наверное, он немножко спятил. Тут мятеж, восстание, переворот, погром, поджоги, взрывы, – а Нурназаров ищет подходы и способы. Один на всем этаже, набросив на плечи пальто, то выписывал, то закапывался в папки; а на душе скребли кошки. С утра он примчался к Парфенову с идеей, такой простой и очевидной: Рыжий не любит темноты и пуще того – одиночества. Чем ломать об него казенную мебель, проще засадить в карцер. О том, что такое сто первая камера, он узнал уже после – узкий бетонный пенал без отопления, можно сидеть, можно даже лечь, если жить надоело, учитывая наружные ночные -34. Летом тоже не сахар. Туда за последние годы никого и не сажали, вот и лампу перегоревшую не сменили.
Холод, одиночество и темнота, значит?..
Обнаружили это в приюте, сразу. Оставшись один без света, найденыш сначала кричал, потом начал задыхаться – и едва не умер. Так же боялся мороза. Несколько лет спустя его удалось расспросить, и выяснилось, что воспитанник ничего не помнит, только знает – не помнит, а знает, что сначала была собака, а потом они ее убили – а что уж там такого страшного случилось с ним в холодной темноте, Бог разберет. Может, ничего страшней самих холода и темноты, много ли двухлетке надо? К подростковому возрасту страх пропал – так говорила медицинская карта, а вот Рустам думал, что Рыжий просто научился лучше прятаться.