Kriptilia – Дом для демиурга Том 1: Поднимается ветер... (страница 61)

Кто впервые понял, что можно взять чужое? Пройти сквозь грань, непроницаемую лишь для смертных, откликнуться на зов оставленных творений, назваться чужим именем или возгласить свое? Подхватить чужое, падающее в бездну, летящее по ветру сорвавшимся листом, принять в свои ладони, утешить и приласкать.

Твои враги из этих, брат мой.

Кто был первым, понявшим, что однажды отобранное можно присвоить себе вновь? Кто догадался, что не только покинутый осиротевший мир-отнорок, мир-грань можно подчинить себе и войти в него господином и властителем?

Я, брат мой.

Но лишь когда я встретил тебя.

Тебя, горящего жаждой мщения. Желающего не вернуть - уничтожить, разрушить, сделать бытие - небытием. Прорвать мыльный пузырь, разбить осколок, размолоть в пыль кирпичик. Со всеми, для кого этот пузырь, осколок и кирпичик - сущее, такое же, как для нас с тобой вся совокупность миров.

Разрушить. Уронить небо на землю, поднять воды до гор, обрушиться пламенем и лавой. Прекратить. Опустошить. Разрушить все, от тверди до выси. Стереть даже грани, отгораживающие некогда созданное тобой от всего прочего. Проделать в стене нашего сущего, сложенной камень к камню, пролом.

По капризу, ибо ты бездумно-глуп, брат мой. По прихоти, ибо ты безрассудно-горяч, брат мой. Со зла и от досады, что созданное тобой не дождалось тебя, отказавшегося. "Они предали меня...", - шептал ты. "Они предали меня!", - кричал ты. "Они умрут!" - обещал ты в день нашей встречи. Ты кричал, даже не зная, как будешь делать это. Ты просто кричал.

Я пообещал тебе помощь.

Я тоже еще не знал, как буду делать это.

Не знал даже - зачем.

Наверное, сначала мне было просто любопытно. Возможно ли это - возвратиться и разрушить то, что уже не твое? Есть ли путь, который позволяет вернуться в забывшее тебя место? Есть ли способ перехватить бразды правления?

Потом я увидел созданное тобой. Три тесно связанных полумира. Три разных пути в будущее. Фантазия у тебя оказалась богатой, брат мой. Созданное тобой - красиво, я не встречал подобных миров в своих странствиях. Оно будит любопытство, мое вечное любопытство, которым так редко можно завладеть надолго. Созданное тобой сумело. Я хочу знать, что будет здесь через тысячи лет. По счету смертных и по нашему счету. Сольются ли три полумира в один? Разойдутся ли навсегда? Сумеют ли выстоять?

Ограбившие тебя - глупы, вы достойны друг друга, брат мой. Вы - разные, очень разные, но крайности сходятся, как и грани миров. Ты - беспечный, поверхностный и по-детски самовлюбленный, слишком легко отказавшийся от созданного. Они - хлопотливые, слишком уж заботливые, непрестанно опекающие. Пара квохчущих наседок, постоянно вмешивающихся в ход вещей.

Они глупы и непредусмотрительны, даже трудно поверить, что эти двое - из нашего племени. Они живут одним днем. Наивные, слепые, хоть и добрые, но страшней слепой доброты лишь окончательное разрушение. Ты, брат мой, будешь лишь чуть страшнее этих двоих, которые откликаются на каждую просьбу, на каждую молитву, меняя основные законы мира ради чьей-то сиюминутной потребности.

Я видел много миров, брат мой. Сколь бы ни было путей, они должны вести хоть куда-то. Захватчики же создали тупик, и сильнее прочих пострадал тот полумир, что они любят более всего: срединный. Бытие в нем глупо и не осмысленно, а вместо полета стрелы, вперед и вверх, логика жизни ковыляет по самому краю болота, и вот-вот окончательно в нем увязнет.

Стагнация и непрестанная надежда на вмешательство захватчиков - вот к чему приучили мир эти двое. Для чего людям искать решения своих проблем, для чего стараться, если страстная молитва заменит все, что угодно? В этом мире слишком много чудес. Чудо избавляет от болезни, и к чему искать лекарство... Чудо позволяет выбирать верный путь в море, и для чего пытаться обойтись без чуда? Чудо не позволяет совершать массовые убийства, но оно же и не позволит сделать очередной шаг вперед...

Своей заботой, опекой, непрестанным надзором чужаки извратили этот мир. Он уютен, особенно два из трех полумиров, но и третий тоже замечательно тих и благостен. Только вот я чувствую запах плесени. Смертные не созданы для житья в покое. Их дети сначала лежат в люльках, но потом вылезают из них, чтобы, разбивая лоб и колени, научиться ходить. Потом они учатся бегать. Потом - летать. Оставь ребенка в люльке, привяжи его к уютной колыбели, и он вырастет больным уродом, и не сможет встать на ноги, даже если загорится дом. Мать, привязывающая дитя к кровати, чтоб дитя не попыталось ходить, пусть даже наставив себе синяков и ссадин - безумная мать; потворствующий ей отец - тоже безумец.

Если это не мать и отец, а мачеха и отчим - меняет ли это хоть что-нибудь?

Не для меня.

Если же отец хочет уничтожить дитя, которое во младенчестве бросил, за то, что оно любит мачеху и отчима, как родных - имеет ли он на это право?

Не имеет, брат мой.

Твой вечный дождь, твоя дурная поза, твои бессилие и злоба, сплавившиеся в наихудшее из возможных сочетаний: в бессильную злобу, утомили меня еще давным-давно, равно как и твоя спешка. Ты так жаждешь все разрушить, брат мой. Ты так торопишься пронаблюдать за тем, как некогда созданное тобой обратится в прах и пепел. Я терплю это лишь потому, что ты - ключ от двери, за которую меня влечет любопытство. Любопытство - и представление о справедливости.

Оно расходится с твоим, брат мой...

...но ты едва ли узнаешь об этом.

- Игра началась, брат мой Фреорн. И победа наша близка!

Поворачивается из-за плеча, среброглазый, смуглый, красивый, как все из нашего племени, но такой пустой... Выжженный изнутри своей бессильной злобой, уничтоженный заживо своим добровольным сиротством, своим отказом, обернувшимся не криком "вернись!", но ответным отказом. Только и остался - отблеск былого огня, уже не сам жар, но лишь воспоминание о нем. В тех последних потомках созданного им племени смертных, что еще бродят по Триаде, и то больше от былого величия. Больше смелости, больше доброты, больше силы. Больше жизни. Больше даже серебряного пламени во взоре.

Я видел их, брат мой. Они достойны тебя, но ты недостоин их.

Ты и своих изображений на стенах храмов захватчиков недостоин, ибо там ты - в ореоле мощи, в венце пламени, а для того, чтобы передать твой взгляд, - ртуть и расплавленный свинец, серебро и сталь - художники тратят лучшие краски.

- Да? - движение плеча, единственная искорка во взгляде, и вновь - вялое уныние, и обращенный к вечной стене дождя взор.

Чего от тебя еще ждать, брат мой Фреорн?

- Замок Саура не сможет выдержать даже недолгую осаду. Он неудачно расположен и слабо укреплен, - сказал Алви Къела.

Саурские владетели согласно кивнули. Князь Долав благодарно склонил седую голову, потом повернулся к флигель-адъютанту. Короткий обмен взглядами. Олуэн вежливо улыбнулся.

- Граф Къела, благодарю вас. У нас есть подробные донесения разведки.

"Сиди и не жужжи, друг мой! - расслышал между слов Алви. - Мы обойдемся без твоих откровений...". Все попытки графа Къела принять участие в обсуждении сражений обычно заканчивались именно этим. Даже то, что он часто гостил в замке Саур и знал его, как свой собственный, никого не интересовало. Штаб тамерской армии получал не менее подробные, но куда более свежие сведения от собственных прознатчиков из числа горожан, а роль графа Къела была определена раз и навсегда: служить ходячим символом освободительной войны. Отряд личной гвардии таскался за ним, охраняя графа почище святыни; ему не позволили участвовать ни в одном бою. Олуэн был флигель-адъютантом тамерского императора, его наблюдателем при штабе, но именно он с отрядом кавалерии нанес решающий удар в битве у Смофьяла. Он мог участвовать в сражении, а граф Къела вынужден был наблюдать за этим из-за Кошачьего ручья, довольствуясь редкими донесениями!

Даже когда в паре миль прошли отступающие отряды маршала Мерреса, Алви категорически запретили их преследовать, и кто - собственный вассал, назначенный капитаном личной гвардии. Назначенный, разумеется, князем Долавом. То, что Яри Льяна между приказами своего сюзерена и тамерского генерала-фельдмаршала выбрал второй, говорило о многом. Вассал был упрям и решителен в своем сопротивлении, а когда Алви попытался ему приказывать, самым нелюбезным образом втащил графа в палатку и пообещал поставить у выхода десяток гвардейцев. Тогда Алви смутился и отступил перед натиском: Льяна, который был его едва ли не втрое старше, обозвал Алви "спятившим юнцом", и пару часов граф именно так себя и чувствовал: глупым, неопытным, безрассудным мальчишкой, создающим проблемы окружающим, которые заняты делом. В отличие от Олуэна де Немира, Алви не учился в военной академии, в отличие от князя Долава - не выиграл ни одного сражения; ему полагалось сидеть молча и ждать, пока тамерские генералы и фельдмаршал выиграют за него войну. Саурским и къельским владетелям было позволено сражаться, графу Къела - нет.

Он чувствовал себя куклой, которую бродячие актеры надевают на руку. Говорил с чужого голоса, приказывал, пересказывая то, что ему велели сказать, писал в письмах то, что ему советовали написать... И то, что он мог рассказать о замке и столице графства Саур, тоже никому не было нужно. Это и так все знали.