Крейг Райт – Скрытые привычки гениев. Раскройте секреты их величия помимо таланта, IQ и целеустремленности (страница 4)

Пятого мая 1973 года, солнечным весенним днем, я стоял на ипподроме «Черчилль-Даунс» у заднего ограждения столба, отмечающего три четверти мили. В моем кулаке были зажаты два двухдолларовых «выигрышных» билета, один из которых я купил для себя, поставив на лошадь по кличке Варбакс, а другой – для своего друга, который сделал ставку на фаворита по кличке Секретариат. На разминочную дорожку первым вывели Варбакса, чей коэффициент на победу был 7 к 1. Лошадь казалась маленькой, но, возможно, в скачках нет никакой корреляции между размерами животного и его скоростью. Немного позже появился Секретариат – рослый жеребец с массивной грудной клеткой и блестящей каштановой шерстью. Коэффициент на победу у него был 3 к 2, и он смотрелся просто шикарно.

Секретариат выиграл забег на милю с четвертью со временем 1:59:04, которое до сих пор остается рекордным в Кентуккийском дерби и других скачках «Тройной короны». Моя лошадь приплелась последней. Не обладая даром предвидения, я сорок минут простоял в очереди, чтобы получить три доллара за двухдолларовую ставку моего друга. Если бы тогда я отдал ему три доллара и оставил билет себе, то сегодня смог бы продать его на eBay за бешеные деньги. Но в тот момент разве мог предсказать кто-нибудь появление eBay, а также то, что Секретариат, которого сегодня называют «гениальной лошадью», станет лучшим скакуном века, а возможно, и всех времен?

Унаследовать талант можно, а гениальность нельзя. Гений, или способность добиваться феноменальных достижений, как в случае с Секретариатом, не передается от родителей детям, а сродни идеальному шторму. После смерти легендарного скакуна вскрытие показало, что его сердце весило 9,5 кг, а это вдвое больше, чем у его отца, Болда Рулера. У Секретариата была хорошая, но отнюдь не безупречная родословная, и он не оставил выдающегося потомства. Из четырехсот отпрысков, которых Секретариат произвел на свет, только один стал победителем «Тройной короны». Так же у людей: гениями крайне редко становятся дети исключительно одаренных родителей[26]. Да, Нобелевские премии шесть раз получали отец и сын и один раз мать и дочь (Мария Склодовская-Кюри и Ирен Жолио-Кюри)[27]. Еще более убедительным примером могут служить Иоганн Себастьян Бах и трое из его сыновей: Карл Филипп Эммануил, Вильгельм Фридеман и Иоганн Христиан. Но эти семьи являются исключениями, подтверждающими правило. Подумайте о четырех детях Пикассо (ни один из них не стал блестящим художником), взгляните в интернете на работы Маргариты Матисс или послушайте фортепианный концерт Франца Ксавера Вольфганга Моцарта (идеальный музыкальный слух, но явная нехватка воображения) и задайтесь вопросом, почему гении, как правило, не производят на свет гениев. Вспомните таких гениев, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Вильям Шекспир, Исаак Ньютон, Бенджамин Франклин, Никола Тесла, Гарриет Табмен, Альберт Эйнштейн, Винсент Ван Гог, Фрида Кало, Энди Уорхол, Стив Джобс, Тони Моррисон и Илон Маск. Все они, похоже, появились из ниоткуда. Судя по всему, родословная не является залогом появления гениев, что подтверждается следующими словами Эйнштейна: «Изучение моего семейного древа… никуда не ведет»[28]. Короче говоря, гений – это во многих отношениях случайное событие взрывного характера, возникающее из совокупности индивидуальных особенностей, среди которых интеллект, резилентность, любознательность, перспективное мышление и изрядная толика одержимости[29]. Психологи дали данному феномену название «эмергенез»[30], а мы, непрофессионалы, предпочитаем использовать термин «идеальный шторм». Такое случается, но очень редко.

Гальтон не знал об исследованиях гениального монаха Грегора Менделя, который предоставил нам научное объяснение единиц наследственности, именуемых генами. Кроме того, Гальтон не мог прочитать книгу Хэвлока Эллиса «Исследование британского гения» (A Study of British Genius, 1904), который попытался статистически доказать, что гении чаще всего являются первенцами мужского пола, и «позабыл» о таких женщинах, как Елизавета I (третий ребенок в семье), Джейн Остин (седьмой) и Вирджиния Вулф (шестой)[31]. Сегодня идеи Гальтона, Менделя и Эллиса лежат в основе того, что называется биологическим детерминизмом, или теорией «кода жизни», согласно которой ваши гены формируют матрицу, где выгравировано все, что вам предстоит совершить. Но, как вы, наверное, предполагаете, детерминизм и теория «кода гениальности» не могут служить исчерпывающим ответом.

По всей видимости, ответ поможет найти новая наука – эпигенетика. Эпигены представляют собой маленькие метки, прикрепленные к каждому гену в нашем геноме. Эти «выключатели» контролируют наш рост с момента рождения до смерти, поскольку именно они определяют, когда наши гены проявят себя в полной мере (если вообще проявят). Если гены представляют нашу природу, то эпигены – воспитание. Иначе говоря, активация наших генов зависит от того, как нас воспитывают, от окружающей среды, в которой мы живем, и от нашей способности воздействовать на нее и на самих себя; эпигены же являются триггерами генетического развития, стимулируемого окружающей средой. Как утверждал нейробиолог Гилберт Готтлиб, в процессе нашего развития гены и среда не просто взаимодействуют – гены требуют участия среды, чтобы работать правильно[32]. Эпигены позволяют каждому из нас самим определить, кем мы станем, если приложим надлежащие усилия.

Вы когда-нибудь слышали о ленивом гении? Нет. У гениев есть привычка усердно трудиться, потому что они одержимы. К тому же единицы наследственности («дарования»), полученные от родителей, они ценят гораздо меньше, чем собственные усилия, о чем свидетельствуют следующие публичные высказывания известных гениев: «Если бы вы знали, каких трудов это стоило, вы не назвали бы это гениальностью» (Микеланджело); «Я впал бы в отчаяние, если бы не мог продолжать работать так же усердно или даже еще усерднее» (Ван Гог); «Гений – это результат упорного труда и полной самоотдачи» (Максим Горький); «Я не верил в выходные, не верил в отпуск» (Билл Гейтс); «Без усиленного трудолюбия нет ни талантов, ни гениев» (Дмитрий Менделеев); «Преуспевшего человека от талантливого отличает только одно – упорный труд» (Стивен Кинг); «Я очень упорно трудился, когда был молод, поэтому сейчас мне не нужно много работать» (Моцарт); «Люди могут не получить всего, ради чего они работают в этом мире, но они, безусловно, должны работать изо всех сил ради того, что они получают» (Фредерик Дуглас); «Никому не удавалось изменить мир, работая по сорок часов в неделю» (Илон Маск); «Бог дает талант, а труд превращает его в гений» (Анна Павлова). Когда-то я тоже верил в это.

Вот анекдот, который вы, возможно, знаете. Молодой музыкант приезжает в Нью-Йорк и спрашивает уличного скрипача, как ему попасть в Карнеги-холл, а тот отвечает: «Практикуйтесь, уважаемый, практикуйтесь». Я попробовал, но ничего не вышло. Как говорится, сколько ни трудись, выше головы не прыгнешь.

Я начал учиться музыке в четыре года у добродушного Тэда Брауна, играя на пианино Acrosonic, и за шесть лет добрался до кабинетного рояля Baldwin и лучших учителей в Вашингтоне (округ Колумбия). Чтобы стать концертным пианистом – новым Ван Клиберном, я поступил в престижную Истменскую школу музыки и окончил ее. К двадцати двум годам я посвятил занятиям в общей сложности около восемнадцати тысяч часов, но в конце концов понял, что никогда не заработаю ни цента в качестве профессионального исполнителя. У меня были все предпосылки: огромные кисти рук и длинные тонкие пальцы, лучшие преподаватели и железная трудовая дисциплина. Мне не хватало лишь одного – выдающегося музыкального дарования. Да, я был талантлив, но мои слух, музыкальная память и слухо-моторная координация не были идеальными. Кроме того, у меня был один «генетический» дефект – боязнь сцены, и на самом деле это серьезный недостаток, поскольку миллиметровая разница в положении рук на клавиатуре рояля или грифе скрипки может стать определяющим фактором успеха. И все же сегодня эта неудача с карьерой пианиста заставляет меня задуматься: неужели только упорный труд превращает талант в гений, и правда ли, что практика – это единственный путь к совершенству?

По словам Андерса Эрикссона, крестного отца теории о роли дисциплины в достижении мастерства исполнения, так и есть. Начиная с публикации 1993 года в журнале Psychological Review и вплоть до изданной в 2016 году книги «Максимум: как достичь личного совершенства с помощью современных научных открытий» Эрикссон неизменно утверждает, что человеческое величие не генетический дар, а результат дисциплинированного упорного труда, десяти тысяч часов целенаправленной практики. Первые доказательства данной теории Эрикссон получил тогда, когда вместе с коллегами провел исследование среди скрипачей и пианистов Академии музыки Западного Берлина[33]. Студентов примерно одного возраста, но с разным потенциалом (от будущих школьных учителей музыки до звезд мирового класса) просили ответить на вопрос, сколько часов они посвятили практике, если считать с первого дня начала занятий музыкой. Ученые пришли к выводу, что для приобретения практически всех качеств выдающихся исполнителей людям требуется примерно десять тысяч часов целенаправленной практики[34]. Обещание волшебного числа, ведущего к мастерству, было заманчивым, и на сторону практики стали многие известные гуманитарии, такие как лауреат Нобелевской премии Даниэль Канеман (книга «Думай медленно… Решай быстро»), колумнист New York Times Дэвид Брукс (статья «Гений: точка зрения современника») и автор популярных бестселлеров Малкольм Гладуэлл (глава «С гениями не все так просто» в книге «Гении и аутсайдеры»). Но тут есть одна проблема, а точнее, две.