Крейг Расселл – Хайд (страница 27)

Не успели Хайд и Поллок подойти к портику «Круннаха», входная дверь открылась, и навстречу им вышел слуга. Поллок при виде его слегка поежился, и хотя во внешности слуги не было ничего общего с обликом капитана ни в чертах лица, ни в фигуре, Хайд узнал в реакции молодого сыщика то же инстинктивное отвращение, которое он сам внушал людям своим присутствием.

Слуга явно был чужестранцем. Необычно низкого роста, но при этом мощного сложения, коренастый человек с диковинными чертами лица не произнес ни слова – только слегка склонил голову, затем отступил в сторону и жестом пригласил гостей войти в дом.

– Мы хотим потолковать с вашим хозяином, – обратился к нему Хайд, когда они остановились в холле. – Вы можете сказать мистеру Баллору, что приехал капитан Хайд из полиции Эдинбурга?

Чудной маленький человек покачал головой, приложил палец к губам и протянул руку. Хайд в ответ дал ему свою визитную карточку.

– Он что, немой? – спросил Поллок, когда слуга оставил их одних.

– Похоже на то.

Хайд окинул взглядом холл. Если когда-то он и производил ощущение величия, то сейчас это ощущение было странным образом сопряжено с гнетущим духом запустения и аскетизма. Бледная штукатурка потрескалась и пожелтела от времени; внушительная лестница с дубовыми ступенями вела на второй этаж, на стенах висели картины, написанные маслом. Газовых рожков не было – вместо них из стен через равные промежутки торчали канделябры из кованого железа, а в центре большого овального стола стояла приличных размеров масляная лампа. С обветшавшим, траченным временем интерьером контрастировал огромный армуар – изысканный шкаф в готическом стиле; он высился возле одной из стен, поблескивая отполированным красным деревом и позолотой.

Картины, висевшие в холле, казались довольно неожиданными в подобном месте, но вместе с тем почему-то на удивление хорошо сочетались с обстановкой. Некоторые сюжеты были весьма сомнительными, не сказать пошлыми – этюды обнаженного женского тела, – однако выполнены они были с таким изрядным мастерством и талантом, что возникало впечатление, будто в них есть нечто большее, чем эротическая составляющая. Все композиции были темными, мрачными и зловещими; обнаженная человеческая плоть выглядела поразительно живой и уязвимой на пурпурно-черном фоне.

Одна картина привлекла особое внимание Хайда: голый человек, неестественно выгнув спину и запрокинув голову с искаженным от ужаса лицом висел над землей. Его окружили, тоже поднявшись в воздух без крыльев, три зловещие фигуры – льнули к нему, хотели растерзать. На каждой из мучительниц обнаженного мужчины был остроконечный головной убор, похожий на дурацкий колпак из бумаги для пристыжения нерадивых учеников, но очень длинный. Этот головной убор назывался coroza — испанские инквизиторы надевали такие на приговоренных к смерти ведьм.

– Господи, – пробормотал Хайд, обращаясь не столько к Поллоку, сколько к самому себе. – Это же Гойя…

– К сожалению, нет, – прозвучал у полицейских за спиной глубокий, поставленный голос с едва заметным то ли шотландским, то ли ирландским акцентом.

Хайд и Поллок обернулись. Рядом с вернувшимся слугой стоял мужчина лет сорока пяти, которому и принадлежала реплика. Одет он был в костюм с черным бархатным смокингом и кроваво-алым жилетом. Если не считать, что один глаз хозяина «Круннаха» был скрыт за черной шелковой повязкой, его можно было бы назвать красивым. Хайд также мысленно отметил неестественно черный цвет волос.

– Это работа копииста, – продолжал Фредерик Баллор. – На самом деле оригинал, известный под названием «Полет ведьм», гораздо меньше. Гойе это полотно в свое время заказала герцогиня Осунская, и оно по-прежнему принадлежит благородному семейству. Однако я не ожидал, что эдинбургскому полицейскому будет знакомо творчество Гойи.

– А я не ожидал увидеть столь мастерски выполненную копию в загородном доме, гниющем в лотианской глуши, – отрезал Хайд.

Баллор усмехнулся:

– Похоже, мы оба умеем удивлять. Кстати, благодарю за комплимент в адрес моего человека, Горки Саласара. – Он указал на низкорослого слугу. – Это Горка сделал копию, которая вас так восхитила.

Хайд, и правда удивленный, кивнул слуге и получил в ответ ничего не выражающий взгляд.

– Видите ли, – продолжал Баллор, – Горка Саласар – кагот. В стране басков, откуда он родом, каготов еще называют аготаками. Будучи таковым, он принадлежит к касте неприкасаемых, представителям которой запрещается жить, работать, молиться, есть и каким бы то ни было образом взаимодействовать со всеми, кроме себе подобных.

– То есть ваш слуга – цыган? – не понял Хайд.

– Нет, ни в коем случае. Происхождение каготов, а также причины, по которым они были отвергнуты обществом, – вопросы спорные, но каготы определенно не имеют никакого отношения к цыганам. Каготы живут на севере Испании, на западе Франции и в Бретани, больше нигде в Европе их нет, и уж точно они не селятся на востоке. Во всех перечисленных мною землях они изгои, им запрещается даже пить из тех же фонтанов и входить в церковь через те же двери, которыми пользуется остальное население.

– Но почему? – спросил Поллок. – Почему их сделали изгоями?

Баллор рассмеялся:

– Видимо, из суеверия и суеверия ради. Никто не помнит, когда это началось, но гонения на каготов, должно быть, продолжаются тысячу лет. Одни считают, что это потомки прокаженных, другие видят в них отродье вестготов, совершавших разбойные набеги на чужие земли, а кто-то и вовсе причисляет их к сарацинам. Некоторые даже верят, что каготы ведут свое происхождение от древнего народа гномов, населявшего Европу изначально, еще до прибытия сюда кельтов, – того самого народа, который стал частью наших мифов и легенд. – Он взглянул на Саласара, чье необычно непривычное лицо хранило бесстрастное выражение. – Помимо прочего, каготам запрещены все виды деятельности, кроме нескольких, потому они остаются искусными ремесленниками, работающими исключительно с камнем, деревом и железом. Подумайте только, каково это – обладать даром живописца, таким, как у Саласара, и не иметь права им пользоваться. Так что, по сути, я стал его спасителем, покровителем и благодетелем.

– А как он попал к вам на службу? – спросил Поллок. – Он же испанец, да?

– Горка Саласар не испанец и не баск, он принадлежит к народу, которому отказывают в праве называть землю, где они родились, своей родиной. И эта несправедливость вызывает живейший отклик в моем сердце. Я некоторое время провел в Стране басков, во многом похожей на былые владения кельтов, и встретил там Горку. Да не введет вас в заблуждение его немота – он наделен выдающимся интеллектом, прекрасно понимает испанский, французский, английский и свободно читает на этих языках. – Баллор замолчал и указал в сторону гостиной. – Впрочем, я уверен, что вы нанесли мне визит не для того, чтобы порассуждать об искусстве и этнологии. Прошу вас, джентльмены, проходите, присаживайтесь и поведайте, чем я могу вам помочь.

Глава 24

Элспет Локвуд очнулась во тьме и в страхе. Чувства пространства и времени полностью отсутствовали, так же как и любые самоощущения. Дезориентация усугублялась тем, что переход от сна к бодрствованию произошел в непроницаемом мраке. Приняв сидячее положение, девушка протянула дрожащие руки в темноту. Под ней был кусок грубой ткани – подстеленная мешковина, на которой она спала, – а дальше подушечки пальцев нащупали пол из неровных, покрытых, вероятно, грязью плит. Стена сбоку от нее оказалась каменной – холодной, гладкой и скользкой от влажности. Воздух был застоявшимся, неприятно тяжелым, густым и пах мокрой почвой.

При мысли о том, что она находится под землей, Элспет охватила паника. Ее бросили в подвал. Или в туннель.

А может, в могилу.

Других мыслей не было, равно и воспоминаний. Она не помнила, как очутилась в тенетах тьмы, понятия не имела, что ее ждет, и не представляла, как отсюда вырваться. Не было ничего, кроме застывшего времени, мрака и ужаса.

Элспет вглядывалась в этот мрак изо всех сил, но он отказывался рассеиваться. Пространство вокруг могло быть размером с крипту или с целый собор. Что, если она здесь одна, покинутая, оставлена умирать от голода и жажды в чернильно-черной пустоте? Или не одна? Или в окружении голодных тварей, жаждущих крови и плоти?

Потом возникло еще одно леденящее душу подозрение, усилившее панику: что, если она уже умерла и погребена навечно в склепе, наполненном ее последними мыслями и страхами? «Или же, – подумала Элспет, похолодев, – это ад?»

Она велела себе не двигаться. Сейчас надо было сосредоточиться, собраться с мыслями и постараться вспомнить, как она могла здесь оказаться. Ее опоили зельем, нет сомнений, потому она и проснулась в беспамятстве, не ведая, как сюда попала. Но когда Элспет попыталась припомнить события, тому предшествовавшие, обнаружилось, что в ее памяти нет четкой границы между светом и тьмой – воспоминания не то чтобы полностью отсутствовали, они развалились на куски, которые отказывались собираться в единую картину.

Она вспомнила, как шла в универмаг Локвудов, вспомнила видение, остановившее ее на улице, и то, как морок рассеялся, тоже вспомнила. У нее тогда появилась новая цель, она сменила направление пути – а дальше в памяти все окутывала тьма. Она кого-то встретила. Мужчину… Это воспоминание было четким и ясным, хотя его лицо оставалось размытым. Но Элспет знала, что он ее чем-то напугал. Напугал до ужаса, до судорог. Она покорилась его воле, и он повел ее за собой. Куда и откуда, однако, вспомнить не удавалось.