Крейг Расселл – Хайд (страница 16)

– Отлично, – пробормотал Данлоп, – теперь нашему клиенту удобно.

Еще одну похожую конструкцию он водрузил сбоку и установил на ее верхушке большое зеркало, тоже извлеченное из ковровой сумки, так, чтобы в нем отражалась голова покойника.

– Это чтобы он попал в кадр сразу в профиль и анфас, – пояснил фотограф.

Затем он перенес камеру поближе к каталке, измерил лентой расстояние от объектива до безжизненного лица, настроил линзу и длину растяжки фокусировочного меха, положил палец на затвор и достал карманные часы. Затвор щелкнул – Хайд заметил, что фотограф принялся покачивать головой, будто отсчитывал секунды. Он повторил съемку, лишь слегка меняя начальные установки, еще три раза, использовав разные пластины.

– Это для надежности – по крайней мере одна идеальная фотография будет обеспечена, – сказал он. – Да, я педант, и тем горжусь.

Покончив с фотографированием, Данлоп сложил камеру со штативом, затем попросил служителей морга подержать мертвеца, пока он будет разбирать каркас. Когда он вытянул руку, чтобы освободить шею покойника из скобы, и запястье выпросталось из рукава пиджака, Хайд заметил на нем татуировку. Она была на виду всего мгновение, но капитану показалось, что рисунок состоит из трех соединенных спиралей.

Данлоп перехватил его взгляд, тоже покосился на свое запястье и улыбнулся неприятной щербатой улыбкой:

– Вижу, вы залюбовались моей наколкой, капитан Хайд. – Он вытянул руку и загнул манжет, чтобы Хайд ее получше рассмотрел.

Как полицейский и думал, там были три соединенные между собой спирали, и каждая спираль являла собой стилизованное изображение глаза.

– Это, можно сказать, моя торговая марка, – пояснил Данлоп. – Профессиональный и персональный символ. Я представляю себя оком, поскольку наделен особым видением – вижу события и предметы в мельчайших подробностях, не так, как другие. Мне даже кажется, что я вижу иной мир, который остальные не замечают.

– Что вы имеете в виду под «иным миром»? – спросила Келли Бёрр.

Данлоп пожал плечами:

– Вторую реальность, если хотите. Ее скрытые проявления. Удивительное дело, но глазок камеры сложнее обмануть, чем глаз человека. Фотография обнажает истинную природу личности – ту ее часть, которую каждый старается скрыть от окружающих. – Он одернул манжет, спрятав татуировку, и постучал пальцем по полированному красному дереву ящика, в который снова превратилась камера со сложенной «гармошкой». – С ее помощью я ловлю подобные моменты, и в результате все получают возможность видеть так же, как я, то бишь воспринимать места, лица, моменты времени во всей целостности и полноте, с такими деталями, которые иначе они бы упустили. Без этого изобретения мне бы тяжко пришлось – у меня нет таланта живописца, и кабы мне выпало родиться в прежние века, пришлось бы изыскивать способ перенести на бумагу или на холст то, что сейчас я могу запечатлеть с помощью искусства фотографии.

– Однако рисунок вашей татуировки… – сказал Хайд. – Это же трискелион, верно? Древний кельтский символ?

Данлоп снова пожал плечами:

– Тут уж я не в курсе. Мне достаточно того, что там изображены три глаза, и для меня они символизируют добавочное зрение, которое должно быть у фотографа. Что там этот знак еще обозначает, мне без разницы, у меня свое толкование. – Он выпрямился, насколько позволяли кривые ноги, и расправил плечи: – Итак, капитан Хайд, сколько вам нужно копий снимка покойного? Могу сделать сколько пожелаете, но это будет стоить денежек, чтоб вы знали.

– Нужна как минимум дюжина, – ответил Хайд. – В идеале – двадцать.

– Значит, сделаю двадцать. Принесу их вам завтра же, но не раньше обеда. – Данлоп снова склонил голову набок, разглядывая Хайда. – И все-таки до чего же у вас интересное лицо. Пожалуйста, обдумайте мою просьбу насчет фотопортрета.

Глава 13

Элспет Локвуд изо всех сил старалась держать себя в руках и не поддаваться панике, но кучер заставлял ее нервничать.

Странный это был персонаж – вроде бы не карлик, но и не полноценный человек, со слишком широко расставленными глазами под тяжелыми, кустистыми бровями. Несмотря на очень низкий рост, он производил ощущение силача, а темный цвет лица резко контрастировал с волосами песочного оттенка. Было в нем нечто безобразно чуждое, небританское, с отвращением думала Элспет.

В начале, обратившись к ней, кучер приподнял шляпу и поклонился с почтением, однако в дальнейшем на все ее указания отвечал невнятным бормотанием и фырканьем. Элспет пришла к выводу, что он, вероятно, дегенерат и физически не способен к членораздельной речи. Но неприятнее всего было странное выражение его лица, в котором сквозило что-то смутно знакомое – казалось, что он знал ее или она должна была его откуда-то знать, хотя это была их первая встреча.

Как и было условлено, кучер ждал ее на облучке брума[25] с задернутыми шторками у пересечения улиц Великого короля и Дандас. Усаживаясь в салон, Элспет удивилась, что там пусто – Фредерик не приехал за ней, значит, придется весь путь проделать в одиночестве. По крайней мере, в бруме она была отгорожена от подозрительного персонажа, который выступал в роли возницы.

Элспет знала, что конспирация совершенно необходима – ей нельзя было ехать в «Круннах» ни на каком городском транспорте, где ее могли бы узнать или проследить маршрут. Любой намек на ее связь с домом на отшибе, пользующимся дурной славой, или с его еще более печально знаменитым владельцем вызвал бы немедленный скандал и нанес бы непоправимый ущерб ее репутации, а в душном, снобистском, зашоренном обществе Эдинбурга репутация имела первейшее значение для девицы столь высокого социального статуса.

Элспет Локвуд была дочерью и теперь, после смерти своего брата Джозефа, единственной наследницей Джеймса Локвуда, а тот, в свою очередь, был сыном и единственным наследником Уильяма Локвуда. Наделенная неуемной энергией и острым умом, девушка гневно отвергала любые ограничения по половому признаку, которые общество пыталось навязать ей. В противовес этому представления отца о ее будущем были как раз весьма ограниченными: он всегда хотел, чтобы дочь нашла себе в Эдинбурге достойного мужа из старинного аристократического рода. Элспет понимала, что нет больших снобов, чем те, кто поднялся по социальной лестнице совсем недавно. И вовсе не отец, а дедушка Уильям был для нее идеалом и примером. Она чувствовала, что именно дедовы качества – его целеустремленность, его беспощадное честолюбие – растворены в ее крови.

Дед Элспет был простым торговцем мануфактурой в бурге Лейт[26]. Ну, может, не таким уж и простым, ибо у него достало ума и прозорливости, чтобы распознать выгоду от сделок напрямую с капитанами кораблей и управляющими портовых доков, где хранились грузы. Он не скупился на взятки, чтобы обеспечить сохранность самых дорогих товаров, и обладал тонким чувством вкуса, необычным для человека столь низкого происхождения.

Слухи о высоком качестве и низкой цене товаров в лавке Локвуда быстро распространились, и самые практичные из эдинбуржцев – каковых, надо сказать, нашлось изрядное количество – преодолели свою брезгливость к Лейту и отправились разыскивать выгодное заведение. Вскоре отец-основатель Локвуд избавил их от неудобств, связанных с поездками в порт, открыв лавку в Старом городе. И он пошел еще дальше навстречу своим покупателям – перенес ее в солидные каменные декорации Нового города со всей его викторианской респектабельностью.

С тех пор «Локвуд и сын» стал главным универмагом в городе, а штаб-квартира компании теперь занимала семиэтажное здание, вознесшееся над улицей Принцев. Печать легкого снобистского презрения, правда, по-прежнему ложилась на тех, кто там затоваривался, хотя магазин, сохранивший принцип качества, на котором неколебимо стоял основатель, давно отступился от принципа низкой цены.

Руководство универмагом со временем должен был взять на себя Джозеф, обожаемый брат Элспет. В отличие от Элспет, он был наделен кротким нравом и нежной душой. Джозеф говорил сестре, что сделает ее равноправным партнером и передаст бразды управления компанией, когда придет его время унаследовать семейное дело. Увы, нежная душа Джозефа решила покинуть наш мир раньше срока.

Элспет была потрясена и раздавлена безвременной смертью брата. Сила духа и жизненная энергия, всегда бурлившая в крови, внезапно ее покинули, начались приступы слепой экзистенциальной паники.

Больше мужчин в третьем поколении Локвудов не было, и место отца во главе семейного бизнеса теперь предстояло унаследовать Элспет. Это сулило ей в будущем статус самой могущественной и влиятельной дамы в Эдинбурге, так что женихи начали выстраиваться в очередь. Она знала, что отец ищет для нее того, кто будет в большей степени соответствовать его деловым требованиям, нежели обладать качествами хорошего супруга. Но Элспет в любом случае не собиралась никому позволять командовать собой и компанией, которую считала своей по праву, – если она когда-нибудь и согласится выйти замуж, то лишь на собственных условиях, и никакой муж никогда не заменит ее в универмаге Локвудов.

Она также знала, что никогда не сможет выйти замуж за Фредерика.

Чувства, которые Элспет к нему питала, определенно не имели ничего общего с любовью. Это была скорее темная страсть, охватившая ее тело и разум, но не сердце и душу. Так или иначе, Фредерик обладал столь дурной репутацией, что эдинбургское общество никогда не одобрило бы подобный союз. Элспет до местных нравственных установок не было дела, ей вообще не мешали оковы морали – Фредерик ее от этого избавил, – но она не могла рисковать компанией «Локвуд и сын», которой грозил отток клиентов.