Крейг Расселл – Аспект дьявола (страница 61)

– О бабочке и каменном солнце?

– Он спросил меня, помню ли я, что он говорил на своих уроках. Конечно, я помнил. Он рассказывал, что Солнце огромное, что наш мир меньше одной миллионной размера Солнца. Одной миллионной! Брат Эрно попросил меня представить это огромное солнце. Затем он велел мне держать глаза закрытыми и представить, что солнце – это огромная гранитная масса, висящая на божественных небесах. Он сказал: «Вообрази, друг мой, бабочку. Представь это беззащитное Божье творение, бесконечно меньшее, чем Земля. А Земля, – напомнил он, – меньше миллионной части каменного солнца. Теперь представь, что эта маленькая, хрупкая бабочка летает вокруг солнца и каждую тысячу лет задевает крылышком его поверхность. Ты можешь это представить?» Я лежал, чувствуя, как боль в спине уменьшается, и держал отполированный камень, похожий на оникс, в руке. Я сказал ему, что могу это представить. «Теперь я хочу, чтобы ты представил, сколько времени понадобится для того, чтобы касание крыла раз в тысячелетие истерло огромное каменное солнце до размеров гальки, которую ты держишь. Ты можешь это представить?» Я сказал, что не могу, что мой разум не способен охва тить этот масштаб. «Точно, – ласково подтвердил брат Эрно. – Это время вне воображения». Внезапно его голос стал строгим: «Так вот, этот промежуток времени – лишь мимолетная секунда в вечности, которую такой несчастный грешник, как ты, проведет в пламени ада». Эти слова поразили меня, как гром, и тут же внезапная боль пронзила все мое тело. Эта боль была страшнее той, что причинил мне брат Ференц.

– Он ударил вас? – спросил Виктор.

– Он изнасиловал меня, – бесстрастно сказал Скала.

Черный полицейский автомобиль затормозил и остановился. На этот раз по окнам не стучали монетами. Улица, на которой стоял дом Тобара Бихари, опустела и стихла, уже все знали о том, что случилось с Цорой Миргой.

Мирек Новотны поехал с ним, хотя мог бы и остаться в участке, у него были другие дела. Карьериста-парня можно было понять: еще одно совпадение – капитан Смолак посетил уже вторую жертву Кожаного Фартука незадолго до гибели.

Было очевидно, что убийца издевается над детективом, бросая ему вызов, а рыжеволосому сержанту он подкидывал новые семена сомнений.

Вацлав Бартош тоже поехал.

Всю дорогу от участка они молчали, готовясь увидеть не самую приглядную картину.

Поднимаясь по лестнице, Смолак вспоминал, как приходил сюда, вспоминал, с каким достоинством держалась цыганка, вспоминал о ее темной красоте.

Тело Цоры нашли в той же комнате, где Смолак беседовал с ней. В этот раз крови было меньше. Цора, полностью одетая, лежала на спине. Ее ноги были вытянуты прямо, одна нога укорочена. Руки сложены на животе, голова была повернута так, чтобы казалось, будто убитая смотрит на входящих. Но глаз на лице не было. Смолаку было не по себе от немого укора пустых глазниц. Яркое цветастое одеяло, аккуратно сложенное, подпирало голову Цоры, как подушка. Убийца просчитал каждую деталь.

Вацлав Бартош подошел ближе и быстро осмотрел тело.

– Она уже не могла этого почувствовать, – сказал он, указывая на темные провалы на месте глаз. – Судя по всему, он сломал ей шею, это и стало причиной смерти. Все остальное – я имею в виду ампутированную ногу и вырезанные глаза – было сделано уже после смерти. Вот почему так мало крови. Он ткнул ее ножом в живот, но внутренние органы остались при ней. Могу предположить, что трофеями убийцы стали глаза – он, вероятно, прихватил их с собой. – Доктор выпрямился. – Хоть это отличается от двух последних убийств, я полагаю, что это работа Кожаного Фартука.

– Почему? – спросил Новотны. Его и без того бледное лицо побелело еще больше.

– Такое же уверенное владение ножом. И к тому же он сам сообщил нам об этом. В записке было: «Привет из ада». Это очевидная ссылка на лондонского убийцу, который в свое время отправил письмо под названием «Из ада» полицейскому, расследующему его дело. А чтобы доказать, что отправитель именно Джек Потрошитель, он соорудил небольшую посылку, только в его случае это была не нога.

– И что же в ней было? – спросил Новотны.

– Печень жертвы.

Сержант побледнел еще сильнее.

– Как вы думаете, есть ли какой-то символ в том, что убийца сделал с ее глазами? – спросил он, старательно избегая взглядом обезображенного лица.

– Во всем, что он делает, – ответил Бартош, – есть символика. Но не знаю, что это может означать.

– Зато я знаю, – сказал Смолак. Он осмотрел маленькую комнату. Все вещи лежали на своих местах, но торшер стоял не на месте – его передвинули из ниши, где собирались тени, к столу. – Он говорит нам, что Цора видела его. Он говорит нам, что она могла бы узнать его.

– Вы кому-нибудь рассказывали об этом? – спросил Виктор. – Кому-нибудь в школе или родителям?

– Неужели вы думаете, что это кого-то волновало? У нас такое происходило все время. Я был не единственным, с кем брат Эрно проделывал это. В любом случае, мои родители мне бы не поверили. Они бы сочли мое признание оскорблением Святой церкви и веры и еще одним доказательством моего морального разложения.

– Это продолжалось?

– Да, три года. Один раз, может быть, два раза в месяц. Видите ли, у него были и другие мальчики. Он соблюдал очередность.

– Как вы справились?

– Я погрузился в себя, в ту новую реальность из яркого света и теней, которые формировались вокруг. Я знал, что должен выбрать между светом и тенью. Я выбрал тень. Я выбрал сатану-революционера, но не тирана Бога. В уме я рисовал грандиозные картины мести, картины невообразимых страданий, причиненных не мне, но мной. Я вырос, стал сильнее. Хитрости мне было не занимать. Всякий раз, как только выпадал шанс, я исследовал границы школьной территории, искал лазейки. Однажды ночью я незаметно ушел в лес. Там была кромешная тьма. Я набрел на ветхое деревянное строение, что-то вроде сарая для дров, и сделал его моим секретным убежищем. Я убегал туда при любой возможности, стараясь прихватить с собой всякие полезные вещицы. Понятно, что ничего своего у меня не было, и я занимался воровством. А чтобы отвлечь от себя подозрения, я подкидывал ворованное в шкафчики других мальчиков. Однажды брат Ференц устроил шмон, а потом провел показательную порку одному из мальчишек. Он чуть не убил его. Многие плакали, наблюдая за этим.

– А вы? Вы чувствовали себя виноватым?

Глаза Скалы расширились от удивления.

– Вы слишком хорошо обо мне думаете, доктор. Другие плакали, а я старался сдержать смех. Я не прекратил воровать, я даже украл тот самый камешек из кельи брата Эрно. В лесном сарае, скрытом от остального мира, я устроил настоящий маленький дворец. Как-то я провел там целую ночь, а в школу вернулся с рассветом. Это была волшебная ночь. Я лежал в темноте и слушал лес. Он был живой, я слышал его дыхание, слышал уханье сов, слышал возню мышей под ковром из опавших листьев. Впервые я почувствовал себя свободным.

Казалось, что Скала на минуту отвлекся от мрачных воспоминаний.

– А что же брат Эрно? – спросил Виктор.

– Я вырос, и через некоторое время его внимание переключилось на других мальчиков, мальчиков помладше. Многое изменилось тогда. В свои четырнадцать я выглядел на восемнадцать. И я обнаружил, что все эти подонки – Ференц, Ласло, Иштван, брат Эрно – были трусами. Никто из них больше не повышал на меня голос, никто не распускал руки. Я мог выдержать их пристальный взгляд, но они не могли выдержать мой.

В конце концов я закончил школу и по иронии судьбы даже преуспел в учебе. Но главное знание я получил в тот день, когда Ференц избил, а Эрно изнасиловал меня. Я увидел мир в истинном свете. Я осознал, что добро и зло – это одно и то же. Бог и дьявол – это одно и то же. Тиран и революционер едины. Все, что делаем мы, так это выбираем какую-либо из сторон. По большому счету, нет ни хорошего, ни плохого. То, что мы делаем на пользу или во вред другим, мы делаем на пользу или во вред себе. Вы знаете, что такое панпсихизм?

– Конечно, знаю, – кивнул Виктор. – Это представление о том, что весь материальный мир одушевлен, каждая, пусть даже самая маленькая часть мира имеет простую форму сознания, и эти сознания объединяются в одно общее.

– Так вот, я верю в это. То есть я знаю это наверняка. Хотя все мы думаем, что наше сознание индивидуально, в действительности оно одно на всех. Разве это не то, о чем писал ваш Юнг?

– Не совсем, – ответил Виктор. – Но давайте не будем углубляться в научные дискуссии. Если вы верите в панпсихизм, в то, что у нас одно сознание на всех, то почему вы мучали своих жертв? Разве это не значит, что вы мучали себя?

Что-то изменилось в выражении лица Скалы, взгляд его снова загорелся, но этот огонь не был огнем ненависти.

– В том-то и дело, разве вы не понимаете? Когда я умру, я увижу мир глазами других людей. Вашими глазами, глазами моих жертв. Я овладею точкой зрения всех людей. Я буду и палачом, и казненным, и насильником, и изнасилованным. То же самое произойдет и с вами. Сейчас вы видите мир с вашей точки зрения, но в итоге вы увидите его с моей точки зрения и с точек зрения всех остальных. Видите ли, мы все – Бог, мы все – дьявол. И каждый рано или поздно увидит мир так, как вижу его я, увидит моими глазами. В этом моя цель.