Крейг Браун – One Two Three Four. «Битлз» в ритме времени (страница 88)
Спустя четыре года «Битлз» явились к нему с предложением снять по трилогии фильм. Профессор Толкин мысленно вернулся в те дни, когда ему досаждало буйство из гаража по соседству, и, недолго думая, тут же ответил отказом.
128
Мой первый триместр в «Фарли-Хаус» закончился в июле 1965-го. Директор и основатель школы Джослин Трэппс-Ломакс, шестидесятилетний толстяк, одевался в ту же форму, что и ученики: серые фланелевые шорты, бойскаутский ремень, рубашки с короткими рукавами и сандалии «Старт-Райт». Ближе к концу тех долгих и жарких каникул нам сообщили, что мистер Трэппс-Ломакс умер от сердечного приступа, принимая ванну.
Директором стал учитель географии и рисования, которого все называли Си-Джей. Ему, человеку прогрессивному, было немногим больше тридцати. Приступив к своим обязанностям, Си-Джей первым делом решил переоборудовать заброшенный подвал под часовней в клуб для учеников старших классов, то есть для мальчишек в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет. Клуб назвали «Пещера» — возможно, с намеком на «Битлз», — и состоял он из трех темных и сырых помещений, украшенных психоделическими фресками с изображением подводных пейзажей — их рисовали старшеклассники под руководством Си-Джея. В одном из помещений установили стол для пинг-понга, в другом — для бильярда, а в третьем расставили стулья, кресло-мешок и проигрыватели.
Двадцать второго ноября 1968 года, когда мне было ровно одиннадцать с половиной лет, вышел «Белый альбом». Будучи двойным, альбом продавался по двойной цене и стоил 3 фунта 12 шиллингов и 6 пенсов. Родители подарили мне его на Рождество, и следующие несколько месяцев я балдел от чисто-белого конверта, такого гладкого и лоснящегося; поочередно рассматривал четыре новеньких цветных фотопортрета битлов, теперь неулыбчивых, и, самое главное, изучал каждую деталь полноформатного постера, сложенного так, чтобы уместиться в конверт.
На одной стороне постера были напечатаны слова всех, кроме одной, песен — с самой первой на первой стороне («Back in the USSR»)[824] и до последней на четвертой стороне («Good Night»)[825]. Мне нравилось слушать песни и водить пальцем по строчкам, воображая, будто я управляю ими и они слетают с бумаги, наполняя комнату.
Многие из текстов вызывали больше вопросов, чем давали ответов. Что такое «stupid get»? Как может луковица быть стеклянной? Почему бы нам не сделать
Другую сторону постера занимал коллаж из фотографий, больших и совсем маленьких, таких, что еле разглядишь. Улыбки и тут встречались редко, да и то только на старых снимках: битлы с Гарольдом Уилсоном в марте 1964-го или сияющий Брайан Эпстайн, спокойный и расслабленный, в рубашке и галстуке, примерно в тот же год.
Однако в целом все четверо битлов выглядели угрюмыми. Если сравнить хмурые мины с «Белого альбома» с радостными улыбками на конверте «Please Please Me», вышедшего всего за пять лет до этого, то складывается дурное впечатление о богатстве и славе. Единственная «счастливая» фотография с «Белого альбома» (она же и самая формальная) — та, где бородатый Ринго Старр, одетый во фрак, танцует с очень довольной Элизабет Тейлор на фоне роскошной люстры и штор с ламбрекенами.
В то время для меня нормой были семейные фотографии, на которых все улыбаются или хотя бы изображают хорошее настроение, что, в сущности, одно и то же. Мы надевали лучшие наряды и послушно улыбались, когда фотограф говорил: «Скажите «сыр»!» А на коллаже, в правом верхнем углу один из самых крупных снимков: Пол в ванне, погруженный в мутную мыльную воду, небритый, с закрытыми глазами, совсем как бедолага мистер Трэппс-Ломакс. И никаких улыбок. Ближе к нижнему левому углу черно-белая фотография — Джон, совершенно голый, в очках, сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, и говорит по телефону, а рядом Йоко, вроде бы спит или делает вид, что спит (ее голова наклонена под очень неудобным углом). Обнаженки на постере — хоть завались. Ближе к центру, чуть дальше Элизабет Тейлор, еще один небольшой снимок: голый Пол стоит в ванной, набросив на плечи полотенце. Снимок сделан через окно: переплет рамы посередине скрывает причиндалы, но едва-едва. Чуть вверх и влево — рисунки Джона: он сам и Йоко, тоже голые.
Остальные фотографии очень плохого качества, как будто битлы перерыли груду забракованных снимков и выбрали самые мутные, самые нечеткие или самые неудачные. Смазанный поляроид: Джон, готовый врезать фотографу; фотография Джорджа, самая крупная из подборки: половина лица скрыта белым пятном засветки; размытое изображение: Ринго, скучающий за барабанами.
Коллаж получился бессвязным, но зачаровывающим. Или так: бессвязным и зачаровывающим, как и сам «Белый альбом». И точно так же как и альбом, коллаж выглядел современным, прогрессивным и дерзким, но в то же время навевал ностальгические чувства. Теперь-то я понимаю, что бóльшая часть снимков — из счастливых дней: либо из Ришикеша, либо со съемок «Help!», либо с церемонии награждения Клуба Варьете. Две фотографии переносят нас в Париж, куда Джон ездил отмечать свой двадцать первый день рождения вместе Полом еще до того, как они прославились. На одном снимке, наверняка сделанном Полом, Джон в черной футболке и котелке сидит на кровати. На втором — оба, сунув руки в карманы черных джинсов, угрюмо привалились к стене, обклеенной концертными афишами.
Сама фотография плохонькая: половина голов не попала в кадр, а объектив почему-то направлен на остроносые туфли.
Надпись размашистым почерком гласит: «Орден Британской империи нашему верному и возлюбленному Ринго Старру (Ричарду Старки, эсквайру)». Она тоже переносит нас в невинные денечки.
Кроме этих слов, на постере красуется еще одна надпись от руки, сделанная красной шариковой ручкой поверх отпечатка розовых губ:
Кто тут «я» и к кому относится «тебя»? Подсказок нет. Может, «тебя» — это меня? Мысль об этом почему-то пугала.
129
Вместе с моим школьным другом Чарли Миллером мы сидели в «Пещере», раз за разом слушали «Белый альбом», вчитывались в тексты песен и вглядывались в коллаж, как будто, если смотреть на него долго-долго, откроются все тайны взрослого мира. Почти все песни в альбоме были странными или пугающими: странная, визгливая «Wild Honey Pie», мрачные «I’m So Tired» и «Yer Blues» («I’m lonely wanna die»), — но ни одна не пугала так, как «Revolution 9», та самая, текста которой не было на постере. Как-то посреди пасхального триместра мы с Чарли взяли друг друга на слабó: хватит ли духа просидеть одному в «Пещере» без света, в полной темноте и дослушать «Revolution 9» до конца? Мы оба сделали несколько попыток — «Revolution 9», самая длинная из песен «Битлз», звучит 8 минут и 12 секунд, — но так и не выдерживали, включали свет и выбегали из подвала.
«Number nine, number nine, number nine, number nine, number nine…»[827] Звучало очень похоже на Джеймса Каллахана, тогдашнего премьер-министра, но на самом деле этот голос Джон обнаружил в экзаменационных записях Королевской академии музыки — по какой-то причине они хранились на студии EMI.
Трек быстро превращается в какофонию бессмысленных бормотаний и визгов: гудят машины, скандирует толпа, строчат пулеметы, инструменты играют задом наперед, стонут и кричат люди — и все это перемежается случайными фразами, произносимыми неизвестно кем и выуженными неизвестно откуда: «Every one of them knew that as the time went by they’d get a little bit older and a little bit slower». «Only to find the nightwatchman unaware of his presence in the building». «Take this, brother, may it serve you well»[828]. Не признающая власть мелодии Йоко издает прерывистое мычание, стоны, пронзительный вой, визги и произносит слова: «You become naked»[829].
Журнал «Роллинг стоун» заявил, что песня — «акустический лакмусовый тест рассеянной паранойи». Куда менее снисходительный «Нью мьюзикл экспресс» описал ее как «претенциозный образчик старой околесицы». В своей великолепной книге «Переворот в умах» Иэн Макдональд сперва предполагает, что песня в некотором роде пророческая: «В случайном взаимодействии фрагментов множества записей — закольцованных и проигранных в обратную сторону — представлено полускептическое, полубодрствующее, переключающее каналы состояние ума, в котором он [Джон] любил расслабиться (и которое четверть века спустя стало отличительной чертой целого поколения)». Однако он, в общем-то, согласен с двумя одиннадцатилетними пацанами, которые слушали песню в темноте, проверяя себя: «Прослушивание этой песни не утомляет и не озадачивает, а скорее внушает зловещий страх».
Однако Джон не сомневался в ее гениальности. Пит Шоттон помнит, как он заявил: «Это музыка будущего. Фигню, которой мы раньше страдали, можно забыть!
Когда-нибудь этим будут заниматься все, умение играть больше не понадобится!» Четыре дня подряд Джон и Йоко рылись в архивах EMI, подбирая отрывки классической музыки, речей, напевов и случайных звуков. В четверг 20 июня 1968 года, пока Пола с Ринго не было, Джон забронировал все три студии на Эбби-роуд, а все свободные инженеры-наладчики стояли вокруг в рабочих белых халатах, карандашами наматывая закольцованные ленты на катушки студийных магнитофонов, Джон и Йоко сидели за пультом, то приглушая, то усиливая звуки. Джеффa Эмерика все это не впечатлило: «Сотрудники были недовольны, потому что сессия затянулась за полночь, а всем хотелось домой. Многие работали в студии с девяти утра». Трек закончили ранним утром 21 июня, в половине четвертого.