Крейг Браун – One Two Three Four. «Битлз» в ритме времени (страница 57)
У Фреда сложились неоднозначные отношения с Джоном, который ценил дерзкий, разгульный и бунтарский характер отца и, случалось, в порыве великодушия признавал, что Фред, выросший в приюте, стал жертвой обстоятельств. «Он, в общем-то, неплохой. Чудаковатый, вот как я», — говорил Джон Синтии; почти то же самое он повторил потом Питу Шоттону: «Приятный тип. Забавный такой, чудила — совсем как я».
Их дальнейшие отношения были неровными и взрывными, примирения переходили в ссоры, требующие новых примирений. Даже когда все шло гладко, Фред во что-нибудь да вляпывался. Как-то они разговаривали о музыке, и Джон спросил, какие из его песен нравятся Фреду. «Как по мне, у тебя все песни потрясающие, — ответил тот. — Но особенно мне нравится «Penny Lane»»[496].
Впрочем, Фред не ограничивался проявлением исключительно отцовских чувств. «Ну вот, пора снова искать работу. У Джона — тысячи, у меня — четыре шиллинга, — заявил он репортеру после их первой встречи. — Но я все равно самый счастливый человек на свете». Однако искушение нажиться на родстве оказалось непреодолимым. Сперва Фред продал историю своей жизни журналу «Титбитс» за 200 фунтов, а потом, в 1965 году, записал кошмарный сингл, не то пение, не то декламация, под названием «That’s My Life»[497]. «Я всю жизнь развлекал людей», — объяснял он прессе.
На песню он возлагал большие надежды, но продажи сингла провалились. Как и многие исполнители-неудачники, Фред нашел виноватого — Брайана Эпстайна. Возможно, в этом есть доля правды: в своей автобиографии Синтия вспоминает, как Джон, «разозленный наглой попыткой отца примазаться к его успеху… попросил Брайана сделать все возможное, чтобы такого не допустить. Не знаю, сделал ли что-то Брайан, но песня в чарты не попала». Фред вместе со своим новым менеджером заявился на порог «Кенвуда» в одиннадцать вечера, намереваясь потребовать объяснений, но Джон был не в настроении принимать гостей. «Иди нахер!» — выкрикнул он и захлопнул дверь.
Тем не менее они продолжали поддерживать отношения; Джон помогал Фреду материально, хоть и в скромных масштабах: купил ему двухкомнатную квартиру в Кью и установил содержание — 10 фунтов в неделю. Работая судомоем в толвортской гостинице «Тоби Джаг» в графстве Суррей, Фред обручился с некой Полин, студенткой, на тридцать пять лет моложе его. Он привез Полин в «Кенвуд» и попросил Джона с Синтией дать ей работу и жилье. В «Кенвуде» снова разыграли семейную мелодраму. «Полин прожила у нас несколько месяцев, и это был кошмар, — вспоминала Синтия. — Она постоянно плакала и ругалась с матерью из-за Альфа [Фреда]. Спала в мансарде, а мы только и слышали, как она орет в телефонную трубку и всхлипывает».
Полин Джона невзлюбила: «Я еще не встречала людей, которые бы так отвратительно вели себя за столом. Говорил он мало, просто жевал и буравил меня подозрительным взглядом, впрочем, как и все время, что я жила в «Кенвуде»». Однажды вечером Полин с Фредом отправились в ночной клуб в Кью и встретили там Синтию, одну, без Джона. По словам Полин, «Фредди, шокированный тем, что супруга Джона пошла в клуб без сопровождающих, прочитал ей целую лекцию о супружеских обязанностях […] Я страшно разозлилась на него, потому что он оскорбил Синтию». Вполне возможно, что Синтию оскорбило и кое-что еще, более неприглядное. Пит Шоттон вспоминал, что «терпение Джона лопнуло, когда Фредди попытался соблазнить невестку. Син так расстроилась, что Джон вышвырнул папашу из дому и больше никогда с ним не общался»[498].
Неудивительно, что, пока дома полыхали страсти, Джон искал прибежища в «Санни Хайтс», у подножья холма.
85
Спустя год после того, как Джон обзавелся недвижимостью, Ринго приобрел псевдотюдоровский особняк в том же элитном поселке и нанял строительную компанию для проведения капитального ремонта. Вскоре все вышло из-под контроля. В попытке снизить затраты и в надежде подыскать надежное вложение на будущее, когда пузырь все же лопнет, Ринго купил эту компанию. Вот только бизнесмена из него не вышло: на особняк, приобретенный за 37000 фунтов, он потратил еще 53000, а четыре года спустя продал его за 47000. Не добилась успеха и строительная компания. Когда Ринго спрашивали, что пошло не так, он отвечал: «Никто не хотел покупать дома, которые мы строили».
Впрочем, все развлекались напропалую, и Джон с Синтией приходили в гости к Ринго, когда хотели взбодриться, то есть почти постоянно. В отличие от «Кенвуда», который быстро превратился в музей выдохшегося энтузиазма, «Санни Хайтс»[499] полностью соответствовал названию: это был дворец веселья, не омраченный ни гневом, ни жалостью к себе. Ринго пристроил к дому целое крыло, добавил мастерскую и домашний кинотеатр, а в гостиной открыл свой собственный паб «Летающая корова» — с зеркалами и спортивными плакатами на стенах и психоделической светомузыкой. Он обожал стоять за барной стойкой, дергать рычаги пивных насосов и жать кнопки настоящего кассового аппарата. Были в «Летающей корове» и дартс, и бильярд, который специально привезли самолетом из Америки. «У Старки был праздник каждый день, — вспоминала Синтия. — Ринго был общительным, охочим до веселья, клоуном и шутом. Он очень заразительно смеялся. Они с Морин, оба раскованные и дружелюбные, составляли сногсшибательный дуэт».
«Санни Хайтс» во многих смыслах был куда роскошнее и богаче «Кенвуда». Ринго, узнав, что у Джона в доме пять телевизоров, решил, что это как-то маловато, и установил в каждой комнате телевизор и два телефона. Отчего-то он терпеть не мог швы, поэтому заказал себе в гостиную уилтонский ковер шоколадно-коричневого цвета, сотканный единым полотном[500]. Правда, вскоре выяснил, что между роскошью и счастьем прямой связи нет; чаще всего одно просто замещает другое. Когда карикатурист Джеральд Скарф[501] рисовал на свободной стене портрет Ринго, то заметил, что многие комнаты пустуют: «По-моему, он просто не знал, что с ними делать, потому что рос в двухэтажном доме на четыре комнаты». В марте 1968-го Рэй Коннолли, приехав к Ринго в гости, обнаружил, что хозяин теряется от богатого выбора. «В Ливерпуле у меня есть друг, Рой, — рассказывал тогда Ринго, — ну, он столяр, и у него всего тридцать пластинок. Но с каким удовольствием он их слушает! А у меня тут целый шкаф с пластинками, сотен пять, наверное: открываю его, хочу что-нибудь послушать — и тут же закрываю, потому что сам не знаю, какую поставить… Мне скучно, как и всем, но вместо трех часов по вечерам у меня на тоску весь день. Даже этот дом — игрушка. В Ливерпуле я жил в четырехкомнатном домишке, и пределом мечтаний был дуплекс в Эйгберте[502].
Так иногда хочется стать неизвестным, вернуться в ливерпульский дом. Да, трудно приходилось, но та жизнь была проще. Я только тут понял, какими мелкими были те проблемы».
86
«Битлз» уже записали на пленку ритм-трек для «Yellow Submarine»[503] вместе с шатким вокалом Ринго и его бессвязным, псевдопоэтическим вступлением[504] («And we will march to free the day to see them gathered there, from Land o’Groats to John o’Green…»)[505]. Но это, по сути, песня для большой компании, чтобы подпевали все, поэтому вечером битлы приглашают в студию друзей и знакомых, любителей повеселиться, — Патти Бойд, Мика Джаггера, Брайана Джонса, Марианну Фейтфулл и верного водителя Альфа Бикнелла.
Приходят они, как мягко выразился инженер звукозаписи Джефф Эмерик, уже в «праздничном настроении». Судя по виду, за ужином, с которого они прибыли, «подавали не только еду». Сам Джефф никогда травкой не баловался, но с музыкантами общался много, поэтому душок распознал сразу: «После того как битлы и их гастрольные менеджеры втихую курили косячок в углу, по студии витал характерный запашок, но вряд ли Джордж Мартин, человек строгих взглядов, понимал, что происходит».
Студия быстро превращается в типичную вечеринку Свингующих шестидесятых: женщины в мини-юбках и свободных блузках, мужчины — в лиловых клешах и полушубках. Эмерик чувствует, что никто не собирается вести себя примерно — «Ясно было, что мне эту компашку не сдержать», — и раздает им ручные микрофоны на длинных шнурах.
Джон заявляет, что хочет спеть так, будто он под водой. Пробует полоскать горло и петь одновременно, но в итоге чуть не захлебывается. Тогда он меняет тактику и требует, чтобы в студию принесли цистерну, — он будет петь, опустив в нее голову.
Джордж Мартин уже наловчился справляться с закидонами Джона и пробует его разубедить. Однако Джон непреклонен. Эмерик предлагает компромисс: может, опустить микрофон в воду? Джордж боится, что микрофон испортится, и предупреждает Эмерика: ущерб будешь возмещать из своего кармана.
Ищут, во чтобы такое водонепроницаемое поместить микрофон. У Мэла Эванса в сумке завалялся презерватив. Эмерик натягивает его на микрофон и опускает в молочную бутылку, наполненную водой. Как только битлы собрались приступить к записи, в студию заглядывает деловитый управляющий, мистер Фаулер, — проверяет, все ли в порядке.
Эмерик понимает, что ему грозит немедленное увольнение, если мистер Фаулер заметит микрофон в молочной бутылке. Но смекалистый Джон при виде мистера Фаулера хватает бутылку и прячет ее за спину.