Крэг Гарднер – Плохой день для Али-Бабы (страница 25)

Когда все возможные приготовления были окончены, земля устлана коврами и подушками для большего удобства и предусмотрительно подготовлена пара светильников, чтобы зажечь их, когда песчаная буря затмит солнечный свет, Гарун вышел из их нового пристанища, чтобы еще раз взглянуть на небо.

— Буря будет здесь через несколько минут. — Он обернулся посмотреть на лошадей, которых привязали позади укрытия из парусины, чтобы насколько возможно защитить их от ветра. — Давайте же спрячемся в убежище и побеседуем немного, пережидая худшие мгновения бури.

Но Али-Баба не мог спокойно наслаждаться плодами своих трудов, ибо тревожился за Марджану и жену Касима.

— Но как же остальные? — спросил он. — Как же женщины?

— Остальные сами о себе позаботятся, — ответил Ахмед. — А за женщин не волнуйся. Они будут при атамане, который уж точно занял самое безопасное местечко. Как бы легкомысленно первый из разбойников ни обращался со своими людьми, он нипочем не станет подвергать опасности тех, кто предназначен для Дворца Красавиц.

Успокоенный этим (если бы он только знал, что на самом деле представляет собой это место!), дровосек решил, что лучше всего будет ему оставаться в их надежном укрытии. Теперь он слышал голос ветра непрерывно — высокий, пронзительный звук, словно разом вопили все жертвы песчаных бурь.

— Но нам есть чем заняться, кроме как прислушиваться к ветру, — сказал Ахмед, садясь напротив своих спутников. — Среди нас двое новеньких. — Он кивнул на Али-Бабу и на корзину с Касимом. — Может ли быть лучший повод, чтобы поведать наши истории?

Трое старших разбойников немедленно согласились. Последовало недолгое препирательство насчет того, чья история достойна быть рассказанной первой, причем Гарун намекал на множество запутанных и комичных ситуаций, а Ахмед соблазнял упоминаниями о Синдбаде и приключениях. Во время этого спора разбойник, раньше звавшийся Аладдином, был странно молчалив, и все же каким-то образом было решено, что они станут тянуть травинки, а проводить жеребьевку будет тот, кого звали Аладдин. Кто вытянет самую длинную травинку, тот и станет рассказывать свою историю.

Вскоре и явно предсказуемо для остальных победителем в этом споре стал Аладдин. Али-Баба с любопытством взглянул на остальных, словно за волей случая мог таиться какой-нибудь хитроумный подвох.

— Он сильнее нас, — сказал Ахмед, отвечая на невысказанный вопрос дровосека, — и победил бы, даже будь борьба честной.

— Хотя мы могли бы и возразить, — быстро добавил Гарун.

— Только очень тихо, — добавил Ахмед после предостерегающего взгляда рассказчика.

— Вопрос нашего нового разбойника взволновал меня, — признался человек, звавшийся ранее Аладдином, опускаясь на подушки, — и я понял, что должен заново вспомнить всю свою жизнь, чтобы понять, что в моем прошлом может иметь отношение к моему теперешнему состоянию и, возможно, к моей судьбе.

— Никто не может знать своей судьбы, — провозгласил Гарун, усаживаясь поудобнее.

— Хотя некоторые могут без конца твердить об этом, — согласился Ахмед, тоже устраиваясь на земле. — Но вернемся к нашей истории, пока уши наши способны слышать что-либо, кроме голоса песчаной бури.

Али-Баба решил, что лучше присоединиться к ним, и набрал столько подушек, чтобы расположиться со всем возможным комфортом, а заодно прихватил еще пару больших и мягких подушек для своего брата, чтобы устроить для корзины с Касимом подобающее ложе.

— Отлично, — сказал Аладдин, видя, что все удобно расселись вокруг него. — И я прошу вас с вниманием слушать каждое мое слово, ибо мне почему-то кажется, что в этой истории, быть может, отыщутся ответы на вопросы, касающиеся самих наших судеб, включая возможность побега из этой гнусной шайки.

— Да, надо отдать ему должное, — легонько присвистнув, с тихим восхищением сказал Ахмед. — Как рассказчик он очень силен в зачинах.

И под усиливающийся рев ветра Аладдин начал свой рассказ.

Глава шестнадцатая,

в которой говорится о неких запутанных историях и еще более сложных проблемах с портными

— Знайте же, что я не всегда был простым разбойником, — сказал тот, кого прежде звали Аладдин, — но был я, в дни давно минувшие, столь же простым уличным мальчишкой, хотя в промежутке между этими двумя крайностями я обрел великое богатство и жил некоторое время во дворце, не имевшем себе равных.

— Как и многие из нас, — поспешил добавить тот, кого звали Гарун аль-Рашид.

— Если послушать все эти истории, — согласился Ахмед, — услышишь про целую кучу дворцов, не имеющих себе равных. Просто удивительно, где только ни жили когда-то разбойники.

— Да, — ответил Аладдин, уже с несколько меньшим терпением, нежели он выказывал прежде, — но сейчас мы слушаем мою историю, и я был бы признателен, если бы ты не пытался завладеть вниманием моих слушателей.

— Как подобает всякому добропорядочному разбойнику, — прокомментировал Ахмед. — Завладеть чем-то чужим — смысл нашей жизни.

— Это наш атаман хочет, чтобы мы так думали, — упрямо возразил Аладдин. — Но я еще даже не начал толком свой рассказ.

— Мой дворец тоже не имел себе равных, — довольно раздраженно заметил Гарун.

— Дворец тут ни при чем, — пояснил Аладдин, — во всяком случае, в первой части моего повествования.

— Дворцы всегда при чем, — ответил Гарун с такой убежденностью, какой Али-Баба прежде не слыхал у пожилого разбойника.

Но как бы то ни было, Аладдин предпочел оставить его слова без внимания.

— Как я уже сказал, — продолжил он, — я был неразумным мальчишкой чуть старше двенадцати лет и проводил свои дни бесцельно болтаясь по улицам, как делают все мальчишки, за невинными играми вроде борьбы на песке или подбрасывания в воздух фески ногой.

— Сколько у тебя было башен? — подчеркнуто резко поинтересовался Гарун.

— Это не имеет отношения к делу, — заметил разбойник по имени Аладдин. — Итак, я не обращал внимания на уговоры моего работящего отца и долготерпеливой матушки найти себе дело по душе. Меня настолько ничто не интересовало, что семья моя не могла найти никого, кто пожелал бы взять меня учеником, поэтому отец мой взял меня в свою портняжную мастерскую и попытался познакомить с азами портновского ремесла.

— Портновского? — громко выпалил голос Касима. Видимо, он все-таки вовсе не дремал. — Кто-то здесь сказал, что его учили портняжному делу?

— Увы, — печально ответил Аладдин, — обучение не достигло цели, поскольку меня куда больше интересовало, как бы продолжить свои детские забавы. Поэтому я бил баклуши день за днем, месяц за месяцем, год за годом, пока отец мой не заболел внезапно и не умер.

— Несомненно, это очень трогательно, — заявил Касим тем особым тоном, которым обычно разговаривал с Али-Бабой, когда хотел от него отделаться. Но продолжил он, однако, уже совсем другим голосом: — Тем не менее ты, конечно, должен помнить что-нибудь из портновских навыков.

— Ну, думаю, под угрозой расправы я смог бы вдеть нитку в иголку, — отозвался Аладдин, и по его голосу было ясно, что эта самая расправа не за горами. — После смерти отца моя мать вынуждена была добывать средства к существованию стиркой чужого белья, и, хоть ее старческие руки и глаза должны были трудиться от утренней зари и до ночи, все равно она могла себе позволить покупать лишь корку заплесневелого хлеба да немного гнилых овощей, едва ли пригодных на корм козам. И столь скудной едой она как-то ухитрялась не только питаться сама, но и кормить своего неразумного сына.

— Теперь, когда у меня было время обдумать, как меня лучше воссоздать, — продолжал Касим, обращаясь то ли к Аладдину, то ли ко всем сразу, — я убежден, что это единственный путь, где у меня есть будущее.

Али-Баба понял, что очень трудно следить за нюансами беседы, когда голова одного из беседующих запрятана глубоко в корзине.

Ничто, однако, не могло отвлечь Аладдина от его рассказа.

— Но никто не в силах предсказать волю Провидения. По крайней мере, никто из следующих тропою добродетели. Что, спросите вы, хочу я сказать этим замечанием?

— Может, ты и лишился своего дворца, — невпопад заявил Гарун, — но сомневаюсь, чтобы его башни могли сравниться по количеству и великолепию с башнями того несравненного дворца, что был утрачен мною!

— Прекрасно, — продолжал Аладдин, не глядя на него, но устремив сосредоточенный взгляд куда-то поверх голов собравшихся. — Я не стану обсуждать это, но перейду сразу к главному. Случилось так, что к моей работающей в поте лица матушке и ее бездельнику-сыну заявился нежданный гость, который назвался моим дядей и братом моего отца. И хотя за долгие годы, прожитые в браке с моей матерью, отец никогда не упоминал ни о каких братьях (а если приглядеться повнимательнее, то по разрезу глаз и цвету кожи вы увидите, что во мне течет китайская кровь, а тот человек, объявивший себя нашим родственником, был темнокожий, словно происходил из мавров), все же мы не прогнали его, ибо он осыпал нас золотом, сначала меня, а потом и мою мать, и покупал разную вкусную еду и всякие необходимые в хозяйстве вещи, которых матушка моя не видела со смерти моего отца.

Что с того, что он был совсем не похож на отца и во всех прочих отношениях вел себя как человек вовсе не знакомый с нашей землей и обычаями? При том количестве золота, что он нам давал, он имел право на то, чтобы сомнения решались в его пользу.