Котэ Развратт – Настенька и ее цветочек аленькой (страница 2)
Привёз нам батюшка короба подарков заморских: тут и сыры вонючие санкционные, и колбасы сыровяленые, и туфельки да платья люксовые, запрещённые. Глазки горят у моих сестричек алчно, разбирают они подарки, друг у друга из рук рвут, только робко я стою в углу, глазки в пол потупив.
– Вот тебе зеркальце волшебное айфон шестнадцатый, – достаёт батюшка коробочку заветную, протягивает её Грунюшке. – Вот тебе самотык французский, на Елисейских полях купленный, – отдаёт он подарки сестрице средней, и бежит она скорее в свою светлицу со своими новинками забавляться, играться да подписчикам их показывать.
– Вот тебе гимп заморский аглицкий, – ввозят тут в терем наш огромную клетку, а в ней сидит молодец статный да ладный. Волосы длинные да кудрявые. Взгляд синий обжигающий, как море-океан бескрайний. Только на цепи, да с кляпом во рту. – Нашёл я его для тебя в землях аглицких. Будет он все твои желания да прихоти исполнять, – дарит батюшка с этими словами Марфушке раба её личного. Раба персонального.
Только я одна стою в уголке без подарка.
Да и не нужно мне ничего, лишь бы батюшка мой домой живой вернулся!
– Ну а тебе моя доченька, ну а тебе моя Настенька, привёз я подарок заветный. Привёз цветочек аленькой, – молвит он так и достаёт из-за пазухи, из-под пиджака своего Хуго Босс, тряпицу шёлковую.
Разворачивает её, и оказывается в ней цветочек аленькой. Аленькой, красоты невиданной. Озаряет он всё вокруг светом своим неземным и красотой, и чую я, как сердечко моё начинает трепыхаться в груди моей от томления сладкого, сладкого да неведомого…
3
Беру я цветочек аленькой в свои руки белые, обжигает он меня до костей, ярким светом сияет. Сладкие грёзы во мне пробуждает. Смотрю я на него, не могу очей отвести.
Хочется мне его поцеловать своими алыми губками. Приласкать каждый лепесток нежно-шёлковый.
– Спасибо тебе, батюшка, – бросаюсь я на шею к своему папеньке. – Исполнил ты мечту мою заветную, девичью, привёз мне цветочек неведомый.
– Ничего мне для тебя, моя любушка, не жалко, – молвит мне тут мой отец с печалью в голосе, только вижу я, что грусть-тоска его съедают.
– Скажи мне, батюшка, отчего ты такой невесёлый? – допытываюсь я у него.
Только качает головой в ответ мой папенька, молвит голосом тихим и ласковым:
– Иди, моя любимая доченька, ни о чём не заботься и ни о чём не думай.
Послушалась я батюшку, пошла в свою светёлку. Смотрю на свой цветочек аленькой, налюбоваться им всё никак не могу.
Приходит тут ко мне моя сестра Марфушка, приводит своего гимпа верного.
– Смотри, Настенька, какой у меня раб есть, – показывает она его мне, хвастает. – Не чета холопам нашим чумазым да неумелым. Любые мои желания и прихоти исполняет.
– Какие такие желания? Принести чего, али подать? Это и наш любой дворовой сделает.
– Ну и дура ты, Настенька, – скалит зубы тут на меня моя сестрица, хохочет. – Восемнадцать лет уже, а совсем как дитя малое, неразумное. Говорю я тебе про желания девичьи, самые потайные да заветные.
– Зачем тебе такой мужик нужен? – спрашиваю я свою сестрицу старшую. – Ведь написано в Домострое, что муж – это голова, а ты на цепи его держись, как пса паршивого.
– Вот ещё, про Домострой вспомнила! Окстись, Настенька! Сейчас женщины сами себе хозяйки давным-давно, и у каждой должен быть свой собственный раб в услужении. Вот тебе мой Домострой от Марфушечки! – топает она своей красивой ножкой полной в туфельке Маноло Бланик бесценной, за несметные богатства в тридесятом царстве купленные.
А её гимп об её ножки трётся, как кот ласковый, язычком своим облизывает.
– Зачем мне муж нужен, чтобы мной понукать? – усаживается Марфушка в кресло глубокое бархатное. – Мужик только для того и надобен, чтобы приносить мне наслаждение и радость, и не для чего более.
Расставляет она свои ноги широко-широко, задирает юбку свою атласную от Диор, и командует громко рабу своему аглицкому:
– А ну иди ко мне! Отлижи у меня хорошенько, да пожарче и понежнее!
Подбегает к ней гимп на четвереньках, как собачонка, утыкается ей своим ртом и носом в срамное место, начинает ей лизать и нализывать дырку её, а я стою, не в силах взгляд отвести, вся пунцовым цветом наливаюсь.
Вот про какие желания потайные девичьи Марфушечка речь вела!
– Видано ли такое дело, сестрица, чтобы мужик по первому твоему зову все твои похотливые да срамные желания исполнял! – отворачиваюсь я в великом смущении, а моя сестрица понукает своего раба, ножку белую ему на плечо ставит, и командует только голосом томным и сладким:
– Да, да глубже давай! Да пожарче! Да побыстрее, – бёдрами своими мясистыми подмахивает, а гимп и рад нализывать, язычок только быстро-быстро в мокрой щёлке мелькает.
Вот сестрица моя вся мокрым течёт, стонет громко, на весь терем, убегаю я прочь в полном страхе и смятении. Как мне жить в таком доме, полном разврата и похоти?!
Не укрыться нигде!
Забегаю в светёлку к Грушеньке, а она лежит на перине своей пуховой в чём мать родила, широко ляжки расставила и со своим самотыком французским играется, забавляется.
Большой он да фиолетовый, как баклажан, а она его в себя пихает да громко кричит от похоти да от сладости.
– Как ты можешь, сестрица! Побойся Бога! – в сердцах укоряю я её. – Непотребно девице так саму себя ублажать при свете дня! Это дело интимное да секретное, для чужих нескромных взглядов не предназначенное! Написано ведь в Домострое, что руки от такого баловства усыхают и ум теряется! Пропадёшь ты от игрищ таких неразумных и недевичьих.
– Глупая ты Настенька, да сама неразумная. Во всём мире девы уже давно сами себя ублажают, ласкают. Феминизмом это называется. Чтобы не зависеть от мужиков грубых да неотёсанных!
Молвит она так, и продолжает свой самотык в себя вставлять, трясётся он в её ручках белых мелким бесом, щекочет её щёлку алую, между белых ляжек пылающую.
Дышит тяжело да томно, не могу я смотреть на это непотребство дольше.
Кричу ей, да всё без толку:
– Если бы так все бабы на белом свете забавлялись, вымер бы род наш весь человеческий! Вся бы Русь святая пропала!
Видано ли дело: одна себя самотыком французским ублажает, а другая – срамным местом в рожу гимпу тычет.
Где же таинство брака и любви человеческой? Как же детки от такого появятся?
И тут понимаю я, что не зря на землю русскую враги англосакские заразу такую насылают: хотят они наш весь род истребить, чтобы все девки пустоцветом стали.
Чтобы не тыкали мужики русские в них удами своими удалыми, а только всякими самотыками да игрушками феминистскими все баловались. И не станет тогда деток и семей крепких.
Как же скрепы тогда нам от дедов наших доставшиеся?!
Пропадут ни за грош. Сгинет весь наш род тогда человечий…
Грустно мне и тоскливо становится, только верит моё сердечко беспокойное, что есть на белом свете где-то любовь истинная и настоящая.
И мой цветочек тому подтверждение. Пылает он как моё томление девичье, как моя любовь смутная, верю я, что встречу своего суженого, только где же он?
В краях далёких, ведомо…
4
Засыпаю я ночью тёмною, только снится мне, будто снова я блуждаю в лесу дремучем, густом, месяц сквозь ветви на меня любуется, а мне и боязно, и сладко одновременно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.