КОТАБО – Крокодил и старые часы (страница 2)

Она встала и подошла к подрамнику. Та вещь, что не имела названия, стояла на том же месте. Трон был пуст. Но теперь она знала, что он ждал не её одну. Он ждал всех. Всех, кто помнит. Всех, кто прошёл через тьму и вышел к свету. Всех, кто готов сесть, не занимая места.

Она провела рукой по поверхности. Краска была сухой, но под её пальцами она стала тёплой. Она знала, что эта вещь будет ждать. Как ждал трон. Как ждали двенадцать. Как ждала Память.

Она повернулась к окну. Солнце только начинало вставать, и небо было бледным, как старое полотно. В этом бледном, в этом сером, в этом предрассветном свете она видела не пустоту — ожидание. Ожидание того, кто придёт. Ожидание того, кто уже здесь.

Зверь спрыгнул с ложа и потёрся о её ноги. Она наклонилась и погладила его.

— Скоро, — сказала она. — Скоро всё начнётся.

Восточный подоконник

Было лето, когда время текло, как патока, и город на юге лежал, раскаленный, как медный таз. Она сидела на подоконнике, и этот подоконник был границей между комнатой и миром, местом, где заканчивается один сон и начинается другой. Напротив, в дрожащем воздухе, стоял он — высокий, как тополь, и такой же тонкий, что казалось, он вот-вот сломается от ветра. Он не был человеком в полном смысле этого слова. Он был скорее обещанием человека, силуэтом, вырезанным из летнего света. Его глаза были не карими — они были медом, в котором утонуло солнце, и когда он смотрел на нее, она чувствовала, как в ней загорается ответный свет, которого она не знала за собой.

Он принес с собой не букет и не вино, а чужую судьбу — книгу, переписанную на машинке. «За мной, читатель!» — крикнул кто-то внутри этой книги. И они пошли за ним. В тот вечер воздух между ними стал плотным, как вода перед бурей. Они пили шампанское из горлышка, стоя на ступеньках, и пена была сладкой, как первая ложь. Он разбил бутылку, но это не имело значения, потому что он уже разбил ее покой. Горлышко, завернутое в фольгу, он забрал с собой, сказав, что это — первый камень их будущего города.

Они не спали. Они смотрели в окно, и ночь была такой черной, что в ней можно было утонуть. Он читал стихи о том, как «хорошо, что вы больны не мной», а она слушала не слова — она слушала вибрацию его голоса, которая проходила сквозь ее кожу и оставляла там следы, как на песке.

Акт невесомости

Он был технарем, который носил в кармане стихи, и это была самая странная его черта. В тот вечер, когда соседи уехали, они остались одни в пустой комнате. Это была не комната — это была капсула, в которой они должны были взлететь.

Его руки были языком, на котором она не умела говорить, но который понимала каждой клеткой. Он касался ее так, словно измерял расстояние до самого важного в ней. Они двигались в ритме прилива, медленно, словно боясь, что любое резкое движение разрушит иллюзию происходящего. Она закрыла глаза и увидела его изнутри — не лицо, а свет, льющийся из-за его ребер. Когда он вошел в нее, она почувствовала, как перестает быть собой и становится пространством, через которое течет время. Это был не секс. Это была метаморфоза. Она превратилась в Маргариту, а он — в Мастера, хотя ни один из них не был тем или другим. Они были просто двумя снами, которые захотели привидеться друг другу.

Прогулка над городом, где дома летают

Этот сон пришёл через неделю. Она уже ждала его, но не торопила. Она знала, что сны приходят, когда перестаёшь их ждать. Поэтому она работала — создавала новую вещь, маленькую, на которой не было ни трона, ни двенадцати, а был только свет. Свет, который она видела в том сне, когда они стояли перед Садом.

Она заснула на ложе, когда зверь устроился у неё на коленях, а инструмент замер в руке. Она не почувствовала, как уснула. Просто вдруг открыла глаза и поняла, что она не в своей комнате, не в городе, не на земле.

Она летела.

Внизу был город. Дома были наклонными, кривыми, как будто их кто-то сдвинул, как фигурки на столе. Крыши были зелёными, красными, синими, и на каждой крыше кто-то сидел. Мужчина в шляпе играл на скрипке. Женщина в белом платье кормила птиц, которые были больше её. Коза паслась на карнизе, и трава росла прямо из черепицы.

Она узнала этот город. Она видела его на вещах, которые никогда не видела вживую, но знала так, как знают сны, которые снятся с детства. Город, где дома летают.

Она плыла в воздухе, и тело её было лёгким, как облако. Она не знала, куда летит. Она просто летела.

— Ты здесь, — сказал голос рядом.

Он летел с ней. Он был в своей обычной одежде, но она не давила, не тянула вниз — она была такой же лёгкой, как её платье. В руке он держал её за руку, и их руки были соединены не силой — намерением.

— Ты летаешь, — сказала она.

— Это твой сон, — ответил он. — Я только следую за тобой.

Она покачала головой. Она знала, что это не так. Этот сон был их общим. Как тот, о Саде. Как те, что будут.

Они летели над городом, и внизу, на улицах, люди ходили вверх ногами. Женщина шла по потолку, и её юбка была набита цветами. Мужчина нёс корову, и корова улыбалась. Ребёнок сидел на облаке и рисовал на небе дома, которые были больше любых домов на земле.

— Здесь всё возможно, — сказал он.

— Здесь всё уже есть, — ответила она. — Просто мы не видим.

Они пролетели над рекой. Вода в ней была не синей — она была прозрачной, и в её глубине плавали рыбы, которые были похожи на людей, и люди, которые были похожи на рыб. На берегу стоял дом, и в доме было окно, и в окне сидел человек. Он смотрел на небо, и в его глазах отражались они — двое, летящие над городом.

— Кто это? — спросил он.

— Тот, кто создал этот город, — ответила она. — Он всегда здесь. В своих вещах. Он смотрит на то, что создал, и радуется.

Человек в окне улыбнулся. В его улыбке была любовь. Не та, что требует, не та, что держит, не та, что боится. Любовь, которая просто есть. Которая смотрит на мир и видит в нём не тяжесть — лёгкость.

Они опустились на крышу самого высокого дома. Под ними был весь город — кривые улицы, цветные крыши, люди, которые жили в мире, где гравитация была не законом, а предложением. Он не отпускал её руку.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он.

— Помню, — ответила она. — Твоя комната. Вещь со зверем, проглотившим время. Я вошла и сразу поняла, что ты — тот, кого я искала.

— А что ты искала?

— Не тебя, — сказала она. — Себя. Я искала себя, а нашла тебя. Это всегда так.

Он сжал её руку. В его пальцах было тепло, но не то, что согревает, — то, что отпускает. Тепло того, кто знает, что любовь — это не держать, а отпускать.

— Я тоже искал, — сказал он. — Я искал вещь, которую видел во сне. Ту, где двое летят над городом, и им не нужны крылья, потому что они сами — лёгкость.

— Ты нашёл?

— Нашёл. Сейчас.

Она посмотрела вниз. Там, на одной из улиц, шла пара. Мужчина в шляпе и женщина в белом платье. Они шли, взявшись за руки, и над ними, в небе, летела коза, и на козе сидел ребёнок, и ребёнок смеялся. Это была та же вещь, которую она видела в том месте, где хранятся сны, но живая. Дышащая. Пульсирующая.

— «Прогулка», — сказала она. — Он создал её для неё. Своей жены. Он хотел показать, что любовь делает лёгким всё. Даже город, даже небо, даже жизнь.

— А что такое любовь? — спросил он.

Она посмотрела на него. В его глазах был тот же свет, что в небе над городом. Свет, который не жжёт, а освещает.

— Это когда ты летишь, — сказала она. — Не потому, что у тебя есть крылья. Потому что ты перестал бояться упасть.

Они взлетели. Не прыгнули, не оттолкнулись — просто стали лёгкими. Город под ними стал меньше, потом совсем маленьким, потом — точкой. Небо раскрылось, и в нём не было звёзд — был свет. Тот самый, что она видела в практике, когда впервые поняла, что ни один человек не вместит этой любви. Но теперь она знала: эта любовь не для того, чтобы её вмещать. Она для того, чтобы в ней лететь.

— А ты? — спросил он. — Что для тебя любовь?

Она посмотрела на свои руки. Они были пусты, но в этой пустоте было всё.

— Это когда я создаю, — сказала она. — Когда краска течёт, и я не знаю, что получится. Когда поверхность пуста, и я не боюсь. Когда я перестаю быть собой и становлюсь всем.

Он улыбнулся. В его улыбке была благодарность.

— Ты нашла, — сказал он.

— Мы нашли, — ответила она.

Они летели над небом, которое было не небом — бесконечностью. И в этой бесконечности не было верха и низа, левого и правого, прошлого и будущего. Было только сейчас. Только полёт. Только лёгкость.

— Эта вещь, — сказал он, — она будет сниться мне всегда.

— Она уже снится, — ответила она. — Всем, кто готов лететь. Он знал. Он знал, что любовь — это не тяжесть. Это когда ты держишь за руку того, кого любишь, и не боишься, что он упадёт. Потому что вы падаете вместе. И вместе летите.

Они пролетели над облаком, которое было похоже на дом. В доме горел свет, и в окне стояла женщина. Она смотрела на них и улыбалась. Она узнала её. Это была та, ради кого он создавал небо, и город, и козу, и ребёнка. Та, кто стала лёгкостью.

— Она счастлива, — сказал он.

— Она всегда была счастлива, — ответила она. — Просто мы не знали.

Сон начал таять. Город под ними стал бледнее, краски — прозрачнее. Он всё ещё держал её за руку, но его рука становилась легче, как утренний туман.