КОТАБО – Имя, которое не дают (страница 2)

что звёзды — холодный вакуум. Чушь, родимые, чушь.

Звёзды — это лапки мышат на ладони. И этой свободой

не торгуют. Её не отнять. Она — в натуре, в нутре, под рёбрами, там,

под ребром, где когда-то жгло два солнца. А выжгло — багульник, да так,

что и выжженная Нулевая точка — свята,

как в детстве. Входите, не бойтесь. Здесь

нет операционных. И чёрный флот

проплывёт мимо. Только ветер с сопок,

только мать на пороге, только лёд,

только вечность, которой, братцы, на всех хватает —

на кота, на Ирис, на тебя, на того, на звёзды,

которые, если честно, тоже хотят

по-земному, по-нашему — побыть не всерьёз, а до

первой трещины, как ты когда-то, Криста.

Помни это.

А остальное — вода, слова, пыль, перекати-поле.

Аллилуйя. И свеча на подоконнике.

И не надо больше никаких «как помочь?»

Просто сиди под лампой. Дыши. И помни.

Память — это Нулевая. Из неё — не упасть.

Только глубже — в багульник, в ирисы, в молоко парное,

в полёт над осокой, в алмаз в овраге, в кота.

Что смотрит жёлтыми глазами. И не отпускает.

«След на песке»

А не там, братцы, два солнца жгут под рёбрами старую рану,

не в операционной из чужого сна,

не в дыре Пантеона, откуда видна изнанка

мира — там, где кончается наша весна.

Смысл — не в тронах двенадцати, и не в камне с живой галактикой,

не в том, чтобы видеть звёздную речь на бегу.

Смысл — в промежутке меж первой трещиной во льду и последней практикой.

В тишине, где нечем, родимые, пренебречь.

Ты думал, безупречность — это стать неуязвимым?

Нет. Безупречность — позволить пустоте,

как входят в дом к любимым, шаркнув ножкой, с мороза,

скинув за порогом всё — даже «я» и «ты».

Ты искал закономерность — и выстроил семь слоёв,

шестьдесят четыре архетипа, двадцать семь правил снов.

Но каждая схема треснула в ту секунду,

как ты понял, сестрица: учебник — всего лишь след,

а учитель — то место, где ты утонуть не боялся,

где не было даже «вернуться», где не было слова «нет».

Вот что помнит Криста — не звёздный иероглиф,

не туманность вон там, в телескопе, — а запах багульника после дождя.

друг — не Подпись, а то, как мать, в темноту глядя,

кружку с парным молоком на плиту поставила не спеша.

Ты — не таблички, а электричку, где светится каждый усталый, просящий простить себя.

Побратим — не слои, не структуры, не бред,

а песок между пальцев, и то, как Учитель уходил в никуда, не сказав «прощай».

Вот настоящее знание, слышь, — камни помнят тепло человека,

который держал их просто так, без причины, не для коллекций, не для схем.

Время течёт не в коллайдере — в зажившей трещине

на чашке, из которой пил отец. Из которой пил ты и пил.

Вселенная — не в сверхновой, не в чёрной дыре, не в науке,

а в вишнёвой косточке, что упала в траву — и забылась навек.

И когда ты поймёшь, что искать — значит быть,

не впадая в отчаянье от недостижимости купола,

что самое сложное — просто жить,

не раскладывая жизнь на уровни и значимости,

тогда ты увидишь: все двери давно не заперты,

все камни давно проросли, все спящие — это мы,

и единственное, чего не хватает для выхода из лабиринта, —

это шагнуть в обычный рассвет, не надеясь уже ничего обрести.

Не в Нулевой точке Ландшафта, не в белой сфере

и не в теле света, не в тёмной ночи души.