Костя Пластилинов – Тайны забытого оракула (страница 1)
Костя Пластилинов
Тайны забытого оракула
глава 1: Последний Оракул.
За полвека не явился в мир ни единый оракул – словно сама судьба замкнула врата, откуда некогда изливалась древняя сила. Артемиусу исполнилось девяносто четыре года, и с каждым днём его бремя становилось всё тяжелее. Он оставался последним, и оттого значимость его была безмерна: он походил на редкий камень, вправленный в корону тьмы, на единственный лист, трепещущий на древе, уже обречённом на гибель.
В его роду издревле хранился нерушимый завет: к девяностопятому году жизни оракул обязан отыскать себе спутника жизни.
Его собственная жизнь угаснет вместе с даром на закате девятого десятка четырех лет. Так гласили свитки предков, так шептали тени минувших провидцев – все прежние оракулы перешагивали этот порог, выходя замуж или женясь, и еще ни один из них не шел против устоявшейся системы.
Но годы текли, а Артемиус всё ещё оставался одинок в своём служении. В его сердце не пробудилась любовь, не зажглась искра доверия к кому‑либо из живущих. Все помыслы поглощало древнее искусство пророчеств, все чувства растворялись в потоке видений. Он знал: время неумолимо, и каждый рассвет приближает его к роковой черте, но Артемиус чувствовал: что-то другое ожидает его.
В часы уединения, когда ночь окутывала землю чёрным покрывалом, Артемиус раскрывал чёрные свитки – ветхие, словно сотканные из самой тьмы. Страницы их дышали холодом забытых времён и являли ему видения, от которых кровь стыла в жилах.
Он видел фигуры в плащах из паучьего шёлка – не людей и не духов, но нечто среднее между ними. Они двигались бесшумно, ткали сети из сгустившихся теней, подобно паукам, плетущим смертоносные узоры во тьме. Каждый узел их паутины таил погибель, каждый виток был пропитан злобой, древней, как мир.
Видел он и знаки, выжженные на коже пленённых оракулов. Они пылали багровым светом, словно печати проклятия, оставленные когтями адского демона. В этих знаках читалась боль, отчаяние, последний крик души, скованной незримыми цепями.
А ещё являлся ему древний алтарь – место, где время остановилось. В его центре стояла каменная статуя с пустыми глазницами, из которых медленно, с шипением, струилась ртуть. Она извивалась, подобно змее, пробуждающейся от векового сна, и каждый её изгиб словно шептал: «Близится час».
Артемиус взирал на эти видения, и сердце его сжималось, но не от страха – от холодной, неколебимой решимости. Она крепла в нём, подобно лезвию клинка, закалённого в пламени геенны, и становилась всё острее с каждым новым откровением.
«Захочет он изъять дар мой», – размышлял он, и мысли его были тверды, как кремень. – «Но не дам ему даже тени шанса. Как не даёт путник тени чудовищу, преследующему его во мраке ночной пучины, так и я не уступлю ни пяди своей силы. Мой дар – не его добыча».
И едва эта мысль окончательно укрепилась в душе Артемиуса, вокруг него заклубились вихри древних знаков. Они возникали из воздуха, сплетаясь в узоры, неведомые простым смертным, и наполняли пространство шёпотом предков. Голос, древний, как само время, прозвучал в его сознании: «Держи щит, час испытаний близок. Найди того, кто разделит твою судьбу, пока не стало слишком поздно».
В те дни, когда великий град, подобный чудовищу из стекла и стали, пульсировал неоновыми жилами, а железные птицы-дроны чертили небесную твердь над остриями хрустальных башен, пятнадцатилетний Артемиус уже умел прятаться от мира. Его дар пробудился рано – в Тривинланде, среди ветхих доходных домов с зеркальными окнами, где шёпоты несбывшихся предсказаний витали в безветренной тишине.
Он находил прибежище в закоулках, забытых временем – там, где каменные стены, изъеденные веками, хранили шёпоты минувших дней. Спускался в подвалы домов, возведённых ещё до великого перелома, где воздух был густ от запаха сырости и старой древесины, а тени, казалось, обладали собственной волей. Уходил в рощи на окраинах – в те заповедные уголки Лесного Измайлово, где деревья росли в геометрических узорах, а дорожки меняли направление, словно играя с путником. Там ветер пел древние песни, а ветви сплетались в лица, помнящие времена, когда люди ещё говорили с духами.
В свои пятнадцать Артемиус уже знал многое из того, что скрывалось от глаз обычных людей. Он чувствовал, как древняя сила течёт в его венах, как пророческий дар просыпается с каждым новым видением. И он понимал: за ним следят. Незримые глаза наблюдали из сумрака переулков Китайгородского Лабиринта, где эхо повторяло фразы на чужих языках, а стены вибрировали от шагов. Тени там двигались не по воле ветра, но словно повинуясь чьему‑то зловещему замыслу.
Каменные стражи – камеры, водружённые на столбах, – мигали в такт его шагам, будто отсчитывая каждый удар сердца. Даже голуби, сидевшие на карнизах Мистического Арбата, смотрели на него иначе – их зрачки, казалось, проникали в самую душу, выхватывая тайные мысли.
Но он не дрогнул. В его жилах текла кровь оракулов, и он помнил заветы предков: истинный провидец учится не только видеть то, что скрыто от глаз прочих, но и быть невидимым для тех, кто жаждет его поглотить. Он умел сливаться с тенями, растворяться в шуме города, становиться частью того безмолвного хора, что пел в трещинах старого мира.
В этом противоречивом мире, где неоновые огни соседствовали с древними тайнами, юный Артемиус уже был мостом между эпохами. Он знал: пока он хранит молчание, пока его шаги остаются неслышными, пока его тень не отбрасывает света – он остаётся свободным. Но он также знал: однажды его тайна будет раскрыта, и тогда начнётся охота. А пока… пока он продолжал идти, растворяясь в сумраке, как призрак, как эхо забытой молитвы, как первый шаг к судьбе, которая только начинала формироваться.
В сокровенном убежище, в крепости в Тайном Чертолье, где время словно застыло в вековой пыли, а стены испещрены хаотичными граффити – следами мимолётных душ современного мира, двадцатипятилетний Артемиус обретал свою силу. Его молодость уже была отмечена печатью древних знаний, а в глазах читалась мудрость, не свойственная его годам.
Здесь, среди кирпичей, хранящих незримую память веков, в их грубой кладке, будто в каменных жилах, мерцали вкрапления древних письмён – безмолвных свидетелей минувших эпох. В этом забытом уголке, куда не проникал гул мегаполиса и не достигали щупальца цифрового века, он вершил свои первые серьёзные обряды.
Артемиус расстилал на холодном каменном полу чёрный бархат, подобный крылу ночного хищника, и устанавливал три свечи, отлитые из пчелиного воска. Эти свечи он приобрёл у древней старухи-травницы на Кровавой Набережной – их пламя несло в себе отголоски забытых ритуалов, а трепетные огоньки словно пульсировали в такт его молодому сердцу.
Когда огни вспыхивали, озаряя древние стены причудливыми тенями, Артемиус погружался в транс. Его сознание, освободившись от оков обыденности, простиралось в иные измерения. Из сумрака, словно рыбы, всплывающие из тёмной бездны, возникали свитки – алые, как застывшая кровь, и чёрные, подобные ночи без звёзд. Они парили в воздухе, шелестя пергаментными крыльями, и несли в себе послания, зашифрованные в витиеватых символах.
Молодой оракул напрягал волю, отделяя голос предков – глуховатый, но мудрый – от вкрадчивого шёпота преследователя. Каждое начертанное слово, каждый изгиб знака несли весть о грядущих бедах или забытых тайнах. Он впитывал эти послания, как иссохшая земля впитывает дождь, и в каждом символе видел ключи к пониманию мироустройства.
В свои двадцать пять Артемиус уже понимал: знания, добытые в этих ночных бдениях, станут его главным оружием. Они помогут ему устоять перед лицом тьмы, которая уже стягивала свои сети вокруг него, ожидая момента для решающего удара. И хотя годы впереди казались бесконечными, он знал – его судьба только начинается, и каждый ритуал приближает его к предназначению.
В роще в Лесном Измайлово, где вековые дубы стояли, словно немые стражи минувших эпох, помнившие ещё времена стрельцов и бояр, тридцатипятилетний Артемиус, уже опытный в таинствах древних обрядов, приступил к совершению важного ритуала. Его руки, закалённые годами практики, двигались уверенно, а взгляд был исполнен мудрости, накопленной за годы служения древнему искусству.
Ветви деревьев, раскинувшиеся подобно дланям древних хранителей, отбрасывали на землю причудливые тени, а воздух здесь был густым от запаха прелой листвы и вековой тишины. Артемиус чувствовал, как энергия места наполняет его, как древние силы откликаются на его присутствие.
С благоговением, присущим лишь посвящённым в сокровенные тайны, он начал чертить на почве своей кровью круг. Каждое движение его руки было выверено, каждое прикосновение к земле – исполнено глубокого смысла. В круг он вписал семь трав – семь ключей к потаённым вратам, соединяющим мир живых с миром духов.
Ромашка, горькая, словно сама истина; зверобой, стойкий, как воин в битве; чертополох, колючий, будто правда, ранящая сердца; мята, свежая, как дыхание ночной прохлады; тысячелистник, целительный, подобный робкой надежде; вереск, нежный, словно шёпот забытых молитв; и красный мак – таинственный, как сама судьба, что плетёт нити человеческих жизней.