Костя Пластилинов – Сигаретный дым и песочные часы (страница 1)

Костя Пластилинов

Сигаретный дым и песочные часы

Могила среди звезд

Глава 1. Могила среди звёзд.

Туман над Невой стелился, как дым от потухших вселенских костров – призрачный, зыбкий, будто сотканный из забытых снов. Он скользил по мокрым булыжникам набережной, обволакивал старинные фонари, превращая их в тусклые луны, затерянные в серой пелене. Туман превращал город в не реальный, а как бы нарисованный небрежными мазками – будто акварельный набросок, в котором очертания домов становились зыбкими и растворялись в сумраке, а звуки гасли, так и не успев родиться.

В кабинете уголовного розыска на Литейном горела одинокая лампа. Её свет, жёлтый и дрожащий, пытался пробиться сквозь туман, как луч маяка в штормовую ночь. За столом сидел Евгений Шляпников – человек‑парадокс, детектив‑изгой. Его силуэт тонул в полумраке, лишь изредка выхватываемый вспышками света пролетающих летающих машин за окном – словно фрагмент старой киноплёнки, застрявший в проекторе.

В зубах, как обычно, – сигарета; в руке – чашка остывшего кофе. Он затянулся, выдохнул дым в полумрак, и тот расплылся, словно ещё одно призрачное отражение города – полупрозрачное, изменчивое, готовое растаять от малейшего дуновения. Кашель вырвался резко, хрипло – Шляпников прижал кулак ко рту, поморщился. Звук был сухим, как треск ломающихся веток, и на миг заглушил даже монотонный стук дождя по подоконнику.

«Опять куришь?» – раздался женский голос в телефоне.

«А что ещё остаётся?» – бросил он, отсоединяясь.

Его первая жена, Анна, улетела во второй раз на Марс – «за мечтой», но безвозвратно. Теперь космос для Шляпникова стал могилой, украшенной бриллиантами звёзд – холодным, безмолвным пространством, где её смех, её голос, её тепло растворились в вечности. Он смотрел на небо, и ему казалось, что звёзды – это осколки её души, разбросанные по чёрному бархату Вселенной.

«Все мы – убийцы своих близких», – прошептал он. – «Только одни убивают ножом, другие – молчанием, третьи – мечтами о далёких мирах. Я не спас её. Не удержал. Не сказал: „Останься“. Я думал, что любовь – это свобода. А оказалось – это страх потерять. И теперь я теряю всех: Анну, Ларису, себя. Потому что без них я – лишь отражение в разбитом зеркале. Моё лицо – осколки, мои мысли – трещины, мои чувства – пыль, которую ветер уносит в никуда».

На столе – песочные часы. Песок струился вверх, вопреки законам физики, как будто время здесь текло вспять, пытаясь вернуть то, что уже потеряно. В абсолютной тишине комнаты было слышно, как песчинки одна за другой стукаются о стекло. Тик… тик… – будто невидимый механизм отсчитывал секунды. Когда Шляпников прикасался к стеклу, видел вспышки чужих воспоминаний – яркие, как молнии, и такие же мимолетные.

Рядом – пепельница, переполненная окурками, подобная кладбищу маленьких серых надежд, и уже вторая чашка кофе – символ замершего времени.

За окном дождь усиливался. Капли стучали по стеклу, как пальцы невидимого барабанщика, отбивающего ритм чужой судьбы. Шляпников широко распахнул глаза. В отражении окна он увидел себя – сероглазого мужчину с резкими чертами лица – и почувствовал себя ещё более подавленным.

.«Кто ты?» – задал он сам себе вопрос.

«Я – тот, кто не успел», – услышал ответ

Дым поднимался к потолку, смешался с туманом, превратившись в ещё одну призрачную нить, связывающую его с прошлым. Кашель сдавливал грудь, но на этот раз он не стал прижимать кулак к губам. Вместо этого он медленно выдохнул, выпуская из себя последние остатки боли.

Часы на столе тихо тикали, отсчитывая мгновения, которых уже не вернуть. Песок продолжал струиться вверх, как будто пытаясь догнать то, что ушло навсегда.

Шляпников подошёл к окну, задумчиво провёл пальцами по стеклу. Поверхность была холодной, как прикосновение забытого прошлого. Туман за стеклом по‑прежнему колыхался, будто живое существо, то сгущаясь в плотные клубы, то рассеиваясь, обнажая призрачные очертания домов.

«А вдруг я схожу с ума?» – вдруг подумал Шляпников, сжимая виски. Мысль скользнула, как ледяной осколок, оставив после себя липкий след тревоги. Он оглядел кабинет: лампа, часы, пепельница – всё на своих местах, всё привычно. Но почему тогда реальность кажется такой… хрупкой? Почему образы Анны возникают не только в памяти, но и в тумане, в тенях, в отблесках стекла?

Он вспомнил, как в детстве боялся темноты: ему казалось, что из углов комнаты тянутся длинные пальцы, готовые схватить его. Теперь страх вернулся – не детский, а взрослый, холодный и расчётливый. «Если я вижу её, слышу её голос в шуме дождя – значит ли это, что разум сдаётся? Или это мир даёт мне знаки, которые я не умею читать?»

Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. «Нет. Я не сумасшедший. Просто… слишком многое потерял. И теперь ищу её везде – в каждом отблеске, в каждом шорохе».

Но сомнение осталось – тихое, как шепот, но настойчивое, как биение сердца.

Внезапно в тумане за окном проступил силуэт – не чёткий, а размытый, как отпечаток пальца на мокром стекле. Шляпников прищурился. Он узнал её по силуэту ещё до того, как она обернулась. Да, это действительно была она – Анна, в её любимом сером пальто и малиновом берете, стоящая спиной на той самой набережной, где они когда‑то любили гулять. Она обернулась, улыбнулась, но её лицо тут же растворилось в серой пелене, оставив после себя лишь лёгкое мерцание, похожее на отблеск далёкой звезды.

Он моргнул – видение исчезло. Но в воздухе остался едва уловимый аромат её духов – тонкий, сладковатый, с ноткой жасмина. Этот запах, казалось, проник в каждую щель комнаты, заполнив её призрачным присутствием прошлого.

Шляпников потянулся к часам. Пальцы коснулись холодного стекла. В тот же миг перед глазами вспыхнули образы:

Анна, его первая погибшая жена, на марсианской равнине – её волосы развеваются в разрежённом воздухе, а глаза сияют, как две звезды. Рядом с ней – их сын, совсем малыш, в лёгком скафандре; он тянется к красноватой пыли, а Анна мягко удерживает его за руку, и в этом движении – вся её нежность и тревога.

Лариса, его вторая, живая жена, стоящая у окна их старой квартиры, где он никогда не бывает. Её силуэт очерчен закатным светом, а в руках – письмо, которое она не решается отправить. Рядом, чуть позади, притаилась их дочь: она то выглядывает из‑за занавески, то прячется, словно играет в прятки с уходящим солнцем. В её глазах – вопрос, на который Лариса не находит ответа.

Он сам, сидящий в этом же кресле год назад, ещё не знающий, что всё изменится в один миг. Перед ним – те же часы, но тогда они казались просто предметом, без голоса прошлого и без шёпота будущего.

И снова сын – уже постарше: он стоит на пороге марсианской станции, смотрит вверх, где в небе мерцает Земля, крохотная и далёкая. В его взгляде – не страх, а любопытство, будто он уже знает что‑то, недоступное отцу.

И дочь – в той самой квартире, у того же окна. Она берёт из рук Ларисы письмо, разворачивает, читает про себя, потом поднимает глаза на мать. В этом взгляде – не упрёк, а понимание, тихое и взрослое, словно она давно готова нести эту тяжесть.

Образы сменялись, переплетались, растворялись – как кадры из фильма, который никто не собирается досматривать до конца. Шляпников отпустил часы. В комнате было тихо. Только стекло по‑прежнему хранило холод.

Образы растаяли, оставив после себя лишь лёгкое жжение в глазах. Шляпников сжал кулаки. Часы продолжали тикать – тихо, монотонно, будто отсчитывая мгновения, которых уже не вернуть. Песок в них струился вверх, как будто пытаясь догнать то, что ушло навсегда.

Луч летающей машины – резкий, как лезвие, – прорезал полумрак, скользнув по столу и высветив тень от песочных часов. Она дрожала в пульсирующем свете, принимая пугающие формы: то раскинутые руки ангела, то когтистые лапы демона, застывшего в прыжке. Шляпников не отрывал взгляда. Тень жила: она растягивалась в силуэт птицы, рвущейся ввысь, затем съёживалась в сгорбленную фигуру, будто готовую рухнуть в бездну.

Он рванулся вперёд, пытаясь схватить её, но тень взорвалась россыпью тёмных пятен, словно рассыпавшаяся паззловая картина.

В тот же миг луч метнулся в сторону – летающая машина пронеслась дальше, оставив после себя лишь гул далёких двигателей.

«Что ты пытаешься поймать?» – прошептал Шляпников, обращаясь к самому себе. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безмолвный, как камень, упавший в бездонный колодец.

Дождь за окном нарастал, превращаясь в настоящую бурю. Капли били по стеклу с такой силой, что казалось, будто кто‑то пытается проникнуть внутрь, донести до него важное послание. Шляпников закрыл глаза и прислушался.

Звуки сливались в странную мелодию:

стук капель о подоконник – как удары метронома, отсчитывающего ритм ускользающей жизни;

шелест дождя по карнизу – словно шёпот множества голосов, пытающихся что‑то сказать, но не имеющих слов;

отдалённый раскат грома – будто басовая нота в симфонии ночи, напоминающая о мощи стихий, перед которой человек бессилен.

Эта музыка наполняла комнату, проникала в сознание, заставляя его вспомнить другие ночи – те, когда он сидел у окна с Анной, слушая дождь и говоря о звёздах. Тогда мир казался простым и понятным: любовь – это тепло руки в твоей ладони, будущее – это общий смех, эхо которого разносится по коридорам времени. Теперь же всё превратилось в мозаику осколков, где каждый кусочек – воспоминание, ранящее своей остротой.