Косовский Александр – Черновик души (страница 2)
Пол под ногами был мягким, упругим – не дерево, а что-то органическое, покрытое слоем пыли, которая при каждом шаге поднималась облаками, медленно кружась в мертвом воздухе. Он подошел к ближайшей стопке. Верхняя книга была без названия, но ее обложка была сделана не из кожи, а из чего-то темного, волокнистого, похожего на высушенный мох. Он прикоснулся – поверхность дрогнула, сжалась под его пальцем, как живая. Он отдернул руку.
На его указательном пальце остался серый, пепельный налет. Он попытался стереть его о штаны, но налет въелся в кожу, образовав причудливый, паутинистый узор.
Шепот начался тихо, сначала с края слуха. Не голоса, а звук, похожий на перелистывание тысяч тонких, пергаментных страниц одновременно. Шепот нарастал, становясь различимым. Он исходил отовсюду – из темноты между стеллажами, из-под груды томов, с потолка.
«…смотрит…»
«…свежий…»
«…корни найдут…»
«…семя приняло…»
Александр зажал уши, но шепот проникал внутрь, звучал прямо в черепной коробке, холодный и липкий. Он отступил, споткнулся о лежащий на полу фолиант и упал на спину. Пыль взметнулась вокруг него золотисто-коричневым облаком, и в ней на секунду сложилось лицо – вытянутое, с глубокими глазницами, без рта.
Он вскрикнул, откатился, ударился спиной о стеллаж. Книги на полке над ним вздрогнули. Одна, толстая, в переплете из черной, потрескавшейся кожи, медленно выдвинулась, как по невидимой пружине, и с глухим стуком упала к его ногам. Она раскрылась на середине.
Страницы были не бумажными. Они были из тонкой, полупрозрачной пленки, похожей на высушенную паутину или на эпидермис. На них были строки, но не буквы – извилистые, корнеподобные символы, которые ползли по странице, меняя конфигурацию. И среди них, как иллюстрация, был изображен глаз. Человеческий глаз, широко открытый, в паутине лопнувших капилляров. Зрачок был расширен, и в его черной глубине, если приглядеться, отражался крошечный, искаженный силуэт человека, стоящего в библиотеке.
Силуэт был его.
Он захлопнул книгу. Прикосновение к страницам было омерзительным – они были теплыми и слегка влажными. Под его пальцами «бумага» вздулась пузырем, из которого сочилась капля темной, смолистой жидкости. Она упала на его колено и тут же впиталась в ткань джинсов, оставив черное, жирное пятно, которое начало медленно расползаться.
Александр поднял голову. Его взгляд упал на единственное в этой части зала окно. Оно было круглым, маленьким, как иллюминатор, и заляпанным столетиями грязи. Но через него можно было разглядеть внешний мир.
Там был лес. Древний, плотный, состоящий из деревьев, которые не знали названий. Их стволы были черными, как обугленное мясо, ветви скрюченными, сплетенными в agonizing узлы. Ни птиц, ни зверей. Только тишина и густая, почти жидкостная тьма между стволами.
И в этой тьме, прижавшись к стеклу снаружи, было лицо.
Оно занимало все окно. Бледное, как шампиньон, выросший в подвале, лишенное каких-либо черт, кроме двух углублений на месте глаз. Эти углубления были не просто темными – они были воронками, уходящими в бесконечность, втягивающими в себя слабый свет библиотеки. Волосы, или то, что их заменяло – длинные, черные, спутанные пряжи, похожие на корни или на засохшие внутренности, – обрамляли это бледное пятно, сливаясь с мраком леса.
Она не двигалась. Не дышала. Она наблюдала. Ее внимание было физическим давлением на его череп, холодным сверлом, входящим в теменную кость.
Александр не мог оторваться. Его собственное дыхание превратилось в короткие, хриплые всхлипы. Он видел, как на обратной стороне грязного стекла, прямо напротив безглазых впадин, начали проступать капли влаги. Не снаружи. Изнутри библиотеки. Они стекали по стеклу, оставляя темные, маслянистые дорожки.
И тогда он почувствовал на своей щеке такое же прикосновение. Холодное, мокрое. Он рванул головой в сторону.
С потолка, с высоты, которую не мог охватить глаз, на тонкой, почти невидимой нити паутины свисала капля. Темная, смолистая, как та, что сочилась из книги. Она качалась в двух сантиметрах от его лица. Внутри нее, искаженная поверхностным натяжением, плавала крошечная, совершенная копия того бледного лица в окне.
Капля упала. Попала ему на руку.
Боль была не огненной, а ледяной, пронизывающей, как укол жидкого азота. Он вскрикнул, замахал рукой, пытаясь стряхнуть ее, но субстанция уже впитывалась, проникала сквозь поры. На месте, куда она упала, кожа побелела, покрылась инеем крошечных трещинок, и из трещинок начали пробиваться тончайшие, черные волоконца, похожие на плесень.
Он вскочил, безумный от ужаса, и побежал. Не зная куда. Просто от окна, от этого взгляда, пронзающего стекло и плоть. Он нырнул в проход между стеллажами. Книги вокруг него шептали, шелестели, с полок слетали небольшие тома, шлепаясь о пол, как дохлые птицы. Лестницы над головой скрипели под невидимым весом.
Он бежал, пока не уперся в тупик – глухую стену из таких же книг. Обернулся. Проход, по которому он прибежал, теперь был заполнен движущейся, переливающейся темнотой. Из нее вытягивались длинные, костлявые пальцы света, ощупывая полки, пол.
Александр прижался спиной к книгам. Переплеты под его спиной зашевелились, как спина гигантского насекомого. Он почувствовал, как что-то острое, как шип, уперлось ему в затылок через толщу томов.
Темнота в проходе сгустилась, приняла форму. Высокую, худую до скелетности. Она не шла. Она росла из тени, вытягивалась вверх, как столб черного дыма, обретая черты. Длинные конечности, изломанные в невероятных местах. Бледное, лишенное черт пятно лица. И эти глаза-воронки, которые теперь были обращены прямо на него.
Он открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле, превратившись в булькающий хрип.
Существо подняло руку. Не руку – нечто длинное, узловатое, заканчивающееся не пальцами, а пучком тонких, извивающихся отростков, похожих на корни или на червей. Оно протянуло эту конечность к нему. Медленно, неотвратимо.
Александр вжался в книжную стену, чувствуя, как под его весом хрустят переплеты, как что-то жидкое и теплое сочится на его плечи.
Кончики корнеподобных пальцев были в сантиметре от его лица. Он почувствовал исходящий от них холод, запах мокрой глины и древнего некроза.
И тогда, откуда-то из самых глубин этого места, раздался звук. Не скрип, не шепот. Звон. Единственный, чистый, ледяной звон, как удар по хрустальному бокалу.
Существо замерло. Его пальцы-корни дрогнули. Оно медленно, очень медленно, повернуло свою безликую голову в сторону, откуда донесся звук, будто прислушиваясь к чему-то далекому.
Звон повторился. Громче.
Существо из не-плоти и тени, казалось, колебалось. Его форма на мгновение потекла, потеряла четкость. Затем, не сводя с Александра своих не-глаз, оно начало отступать. Не шагами – оно растворялось в тени прохода, втягивалось в нее, как чернильная капля в воду. Последним исчезло бледное пятно лица, и два уголька-провала погасли, будто их захлопнули изнутри.
Темнота в проходе перестала быть угрожающей. Она стала просто отсутствием света.
Александр рухнул на колени, давясь беззвучными рыданиями. Его тело тряслось. Рука, куда упала капля, горела ледяным огнем, и черные волоконца уже сплели над кожей примитивный, жуткий узор.
Он поднял голову. Прямо перед ним, на полу, лежала маленькая книга в простом сером переплете. Ее корешок был чист, на нем не было названия. Она лежала раскрытой.
На левой странице была нарисована – нет, выращена из самой бумаги – детальная карта. Его квартира. С помеченной крестиком спальней. А от спальни через коридор, через все комнаты, к балконной двери вела извилистая, корневидная линия. В конце линии, за балконной дверью, в воздухе, висел крошечный, но узнаваемый силуэт черного здания с лестницами.
На правой странице был всего один символ. Не буква. Знак, похожий на переплетенные корни дерева и вены на глазном яблоке.
И под ним, написанный аккуратным, старомодным почерком, который он узнал как свой собственный, но каким он писал в детстве, стоял вопрос:
«Ты уверен, что проснулся?»
Он протянул дрожащую руку, чтобы коснуться страницы…
-–
…и вдохнул полной грудью, задыхаясь, как утопающий.
Он лежал на своей кровати. Утро. Яркий, резкий свет зимнего солнца резал глаза через жалюзи. Гул города за окном был нормальным, привычным. Он сжал простыни в кулаках – обычный хлопок, сухой и прохладный.
Сон. Боже всемогущий, просто сон.
Он сел, потер лицо руками. Руки дрожали. Встал, пошел в ванную. Лицо в зеркале было бледным, осунувшимся, с синяками под глазами. Но его. Только его. Он включил воду, умылся ледяной струей, пытаясь смыть остатки кошмара.
И только вытираясь полотенцем, он заметил.
На внутренней стороне его правого запястья, там, где проступают вены, был узор. Не царапина, не синяк. Тонкий, едва заметный рисунок, как будто кто-то провел пером с черными чернилами. Он повторял тот самый символ из книги. Переплетенные корни и вены.
Он пытался стереть его мылом, мочалкой. Узор не сходил. Он был под кожей.
Александр медленно поднял глаза и встретился с собственным взглядом в зеркале. В глубине его собственных зрачков, в черном расширении, на долю секунды, отражение комнаты за его спиной изменилось. Он не увидел плитки и душевой кабины. Он увидел темный деревянный проем. И в нем, в самой дали, высокую, худую фигуру, стоящую неподвижно, уставившуюся прямо на него.