Косовский Александр – Брак (страница 2)
– А кто их знает. Может, подмазали. Может, некомплект был. Сроки горели, план. Пустили в эксплуатацию брак.
– И что теперь?
– А ничего. Само осыплется. Они ж, бракованные, долго не живут. Каркас слабый, узлы разболтаны, кровеносная – говно. Глянь, какой у него звук.
Павел зажал уши ладонями. Голоса не ушли. Они звучали внутри черепа, прямо за глазницами.
– Слышишь? Коленка левая. Трещит по шву. А поясница? Там крепеж вообще на соплях.
– Давно пора на утилизацию, – согласился визгливый. – Только возиться с ним никто не хочет. Самоосып запустить – проще всего.
Павел сел на кровати.
– Я здесь, – сказал он громко. – Я вас слышу.
Стены замолчали. Но не враждебно. Выжидающе.
Он включил ночник и снял футболку.
На груди, прямо над сердцем, проступила линия. Черная, четкая, прямая – как на кальке. Она шла от ключицы вниз, пересекала грудину и раздваивалась на ребрах. Чертежная линия. Карандашная. Там, где должен пройти разрез.
Павел провел пальцем. Линия была теплой. И чуть влажной.
Он надавил.
Кожа разошлась ровно по линии, без боли, без крови. Края разъехались, и Павел увидел, что у него внутри.
Там не было мяса.
Там были деревянные рейки, дранка, как под штукатуркой в старых домах. Между ними – пакля, серая, слежавшаяся. И арматура. Тонкие металлические прутья, кое-где тронутые рыжей коркой.
– Твою мать, – выдохнул Павел.
Он прижал края раны ладонью, и они склеились, как свежая шпаклевка.
Под утро ему приснилось.
Он стоит в очереди. Длинная шеренга голых людей – нет, не людей, заготовок. Они висят на крюках, вдетых в ключицы, и покачиваются от сквозняка. Вдоль шеренги идет приемщица в замызганном ватнике, с красным штампом в руке.
– Годен. Годен. Условно годен. Брак.
Она подходит к нему. Смотрит в планшет, сверяется.
– А ты чего тут висишь? – спрашивает она устало. – Ты ж утиль.
Она макает штамп в красную подушку и ставит оттиск прямо на грудь, в то самое место, где у Павла теперь чертежная линия.
«Брак. Осыпать при первой возможности. Перед утилизацией допускается эксплуатация».
Он проснулся от собственного крика.
Подбежал к зеркалу.
На груди, поверх линии, алел штамп. Красный, круглый, с четкими буквами.
«Брак. Утилизации не подлежит».
Но под этим штампом, чуть ниже, проступил другой. Свежий. Влажный.
«Осыпать. Срочно».
Павел больше не пошел на стройку.
Он закрыл дверь на цепочку, задернул шторы и три дня не брился, не мылся, почти не ел. Он боялся выйти на улицу. Боялся, что начнет сыпаться при людях, и они увидят, что у него внутри.
А внутри у него, он теперь точно знал, ничего живого не было.
На четвертый день упал.
Просто шел по коридору, хотел взять воды, и вдруг левая нога подломилась. Не подкосилась – именно подломилась, как гнилая половица. Павел рухнул на пол, ударившись коленом, и услышал звук.
Сухой, отчетливый хруст.
Не кости. Балки.
Он задрал штанину.
Кожа на колене лопнула вдоль, ровным разрезом. Из разрыва торчал не осколок кости. Торчал гнутый строительный гвоздь. С широкой шляпкой, на которой еще держался кусок фанеры.
Павел смотрел на этот гвоздь и не мог отвести взгляд.
– Я – постройка, – сказал он вслух. Голос сел в хрип. – Серия II-03. Сборная.
Он засмеялся. Смех вышел сухой, известковый. С языка посыпалась белая крошка.
В стенах загудело.
Он лег на пол, лицом в линолеум, и закрыл глаза.
Система включилась.
Осыпание началось.
Осыпание
Он пролежал на полу сорок минут.
Могло быть больше. Время текло по-другому – вязкое, тяжелое, как старая олифа. Павел смотрел в одну точку на линолеуме, где когда-то давно, еще при прошлых жильцах, пролили что-то темное, и пятно так и не оттерлось.
Он думал о гвозде.
Гвоздь торчал из колена, из самого сустава, и Павел чувствовал его каждым нервом. Не боль – боль пришла бы, если б он был человеком. Он чувствовал крепление. Гвоздь держал голень. Без него нога просто отвалится.
– Не сейчас, – сказал он шепотом. – Еще не сейчас.
Он сел, опираясь руками о пол, и посмотрел на колено.
Кожа вокруг гвоздя пошла трещинами. Тонкими, как паутина, они разбегались вверх по бедру и вниз, к щиколотке. Из трещин сочилось что-то серое, похожее на размокшую шпаклевку. Не кровь. Крови не было вообще.
Павел взялся за шляпку гвоздя.
Пальцы не слушались – они стали какими-то ватными, рыхлыми. Он сжал, потянул.
Гвоздь не поддавался. Он сидел в кости плотно, намертво, как забитый сорок семь лет назад.
– Сорок семь лет, – повторил Павел. – Сорок семь лет с гвоздем в колене.
Он засмеялся. Смех перешел в кашель, и изо рта вылетело облачко серой пыли.
Вечером он все-таки встал.
Нога держала. Гвоздь ушел обратно под кожу, и Павел убедил себя, что это была галлюцинация. Шок. Переутомление. Белая горячка, в конце концов, он же пил в молодости.
Он дошел до кухни, налил воды из-под крана.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».