Кортни Саммерс – Проект (страница 24)

Когда снова направляюсь к домику, его дверь распахнута.

Внутри тесновато: комната с кухонькой, столик на двоих, письменный стол у окна и диван у камина. Еще одна дверь – полагаю, ведущая в ванную. В дальнем углу – незаправленная кровать со смятыми простынями.

Лев наблюдает за мной, прислонившись к кухонной стойке. На нем белая футболка, черные джинсы и плотные носки. Я раскладываю на столе содержимое своей сумки: диктофон, мобильный, записную книжку.

И лишь закончив с этим, поворачиваюсь ко Льву и говорю:

– Начнем, как будешь готов.

Мы садимся за стол напротив друг друга, он держит кружку с кофе, я листаю записную книжку со своими заметками и вопросами. Внутри все дрожит, и я пытаюсь ровным голосом спросить Льва, почему интервью с журналом «Вайс» не удалось.

– Мне сказали, что статья будет об идее, возможно, в корне меняющей положение дел в мире, – отвечает он. – Однако им показалось гораздо увлекательнее подать рассказ о нас как о новом культе. В вашей профессии слишком многое зависит от личных предпочтений, целевой аудитории, ретвитов, «сенсационных» новостей, реклам-приманок[16]. Как вы сохраняете при этом профессиональную этику?

– Не ты берешь у меня интервью, а я у тебя, и я сейчас нажму кнопку записи.

Лев кивает, и я проговариваю дату и время, свое имя и имя того, напротив кого сижу. Прошу того же у Льва с обозначением цели этого самого интервью и заверением, что наш разговор записывается с его согласия. Меня охватывает бешеный восторг от его слов: «Я даю согласие на интервью, которое Ло Денэм берет у меня для публикации в журнале ”СВО” статьи обо мне и Проекте ”Единство”». Все, чего я так сильно желала, голос Льва обещает воплотить в жизнь. И я почему-то теряюсь.

– Начнем, как будешь готова, – возвращает меня в реальность Лев легким поддразниванием.

Вспыхнув, прочищаю горло.

– Я хочу начать с самого начала.

– С какого именно? У меня их много.

Смотрю в свои записи.

– Тогда почему бы не начать с того, где и когда ты родился, как воспитывался?

– Родился в 1980 году, в Индиане. В маленьком городке Альмер.

– С тобой жестоко обращалась мать?

Я отрываюсь от записей. Лицо Льва бесстрастно, но повисшее молчание красноречиво говорит о том, что он думает о поднятой теме.

– Да, – наконец подтверждает он.

– Опиши свое детство.

Взгляд Льва устремляется в потолок.

– До восьми лет я жил с матерью в квартире над прачечной самообслуживания, потом мама сняла дом далеко за городом, без соседей. Мне приходилось проходить пару миль, чтобы сесть на автобус до школы.

– Твое самое раннее воспоминание?

– Как я стою у окна в квартире, смотрю на прохожих, жду маму. Ищу ее взглядом. Она не со мной. Не помню, где она была, но позже, вспоминая об этом, я осознал две вещи: первая – я был слишком маленьким, чтобы оставаться дома одному, и вторая – возвращения мамы я ждал не со страхом, а с предвкушением. Я очень хотел, чтобы она вернулась. Это был единственный раз на моей памяти, когда я не боялся собственной матери.

– Когда она начала плохо обращаться с тобой?

– Когда мне было около четырех или чуть больше. – Губы Льва изгибаются в горькой улыбке. – Я живо помню, когда это случилось впервые, но не помню из-за чего. Она ударила меня по лицу. Кровь из носа запачкала мою любимую футболку с изображением «Громовых котов»[17], и я страшно расстроился, когда пятна не отстирались. Удивительно, какие детали остаются в памяти… Это было начало. После переезда за город все стало гораздо хуже. Мне некуда было идти. Я жил в постоянном страхе. – Лев ненадолго умолкает. – Вот так я описал бы свое детство.

Он внимательно смотрит на меня, пока я перевариваю сказанное, и вот к этому я не была готова – к ожиданию ответной реакции. Как отвечать на подобное? В моих записях это не предусмотрено. В конце концов я решаю задать вопрос, на который вряд ли кто-то может ответить.

– Почему она стала такой?

– Из-за меня. Во всяком случае, так она говорила.

– Я могу пообщаться с ней?

– Она умерла несколько лет назад.

– Значит, рассказанное тобой некому подтвердить?

Лев сжимает губы и опускает взгляд. Затем поднимается, обходит стол, встает прямо передо мной. Длинными пальцами медленно поднимает футболку, обнажая живот. Кожа, которую я вижу, покрыта россыпью шрамов и сморщенными кружками ожогов, видимо, оставленных сигаретами. Слева еще один ожог – большой участок изуродованной кожи. Мне хочется коснуться этих шрамов, убедиться в их реальности. Мне дурно, я теряю дар речи. И он пережил это в детстве!

Пытаюсь скрыть облегчение, когда Лев опускает футболку.

– Каким ребенком ты был? – спрашиваю слабым голосом.

– Склонным к вспышкам гнева, порой депрессивным, – отвечает он, возвращаясь на свое место. – Меня мучили приступы ярости, но я никогда не причинял боль другим. Зато часто причинял боль себе.

– Как ты думаешь, привело ли пережитое к тому, что ты отчаянно жаждал одобрения, любви и поклонения от других?

– Да, – Лев наклоняется вперед, положив руки на стол, – потому и основал культ.

Пораженно моргнув, бросаю взгляд на диктофон: записалось?

– Ты…

– Заканчиваю твою скучную вереницу вопросов наиболее убогим выводом. – В его глазах на секунду мелькает презрение. – Пережитое тобой определяет тебя, Ло? Или другие люди определяют, кто ты есть, по тому, что ты пережила?

– Речь не обо мне.

– Твой шрам рассказывает твою историю, хочешь ты того или нет.

Невольно вскидываю руку к лицу и тут же этого стыжусь.

Лев допивает кофе, встает, относит пустую кружку в мойку и разворачивается ко мне.

– Пережитое тобой определяет тебя, Ло? – повторяет он свой вопрос.

Медля с ответом, смотрю в записи. Пытаюсь понять, как вернуть интервью в нужное мне русло, а не в нужное Льву.

– Не ты берешь у меня интервью, – замечаю второй раз за наш разговор.

– Тогда, может, мы просто пообщаемся? Если хочешь написать берущий за душу очерк, то должна вложить в него часть своей души.

– Спасибо, но нет, – ровным голосом отрезаю я.

– Почему? Как много ты делаешь, говоришь или хочешь под влиянием пережитого? – Лев подходит ко мне, поднимает пальцем мой подбородок и разворачивает лицо шрамом к свету. – И насколько пережитое влияет на то, что ты делаешь и говоришь, независимо от того, чего ты по-настоящему хочешь?

Я сглатываю, и он наверняка ощущает движение моего горла.

– Я делаю и говорю все, что хочу.

Лев опускает руку.

– Ты не водишь машину.

– Я умею водить.

– Но не водишь. Кейси заметила одну интересную вещь.

– Какую?

– Ты почти никогда не смотришь на дорогу. Смотришь на руки или следишь за поездкой по приложению в телефоне, лишь время от времени бросая взгляды в окно, и то, если найдешь в себе для этого силы.

Лев ищет подтверждение сказанному на моем лице, и я уверена, оно выдает мои чувства. Мне это ненавистно, но он абсолютно прав.

Однако я держу рот закрытым.

– Я от очень многого отказывался из боязни получить за это от матери. Жил в постоянном ожидании наказания, думая, что могу его предотвратить. Я… – Лев запинается, его взгляд становится отстраненным. – …проходя мимо городской церкви, я каждый раз чувствовал… притяжение. Мне отчаянно хотелось войти. Но я знал, что взбешу этим мать, которая считала себя покинутой Богом и оставленной гнить в этой Вселенной. Я был слаб. Склонял голову пред ее гневом, а не пред Его Словом. И потому я всегда проходил мимо, пока однажды… не смог. Бог выбрал меня, но я тоже должен был сделать выбор. Должен был отпустить все то, через что прошел. Должен был принять пережитое, чтобы освободиться от него. И как только я это сделал, во мне освободилось место для Божьей благодати, и Бог направил меня на мой путь. Меня давно не беспокоит былая боль, Ло. Но ты… ты живешь своей болью. Живешь пережитым и боишься открыться новому.

Я смотрю в свои записи, не видя ничего от застилающей глаза злости.

– Мне хотелось бы услышать от тебя вопросы поинтереснее.

И с моих губ срывается тот, который не был записан: