Корнелл Вулрич – Вальс в темноту (страница 69)

Осторожно, вплотную прижимаясь друг к другу, теперь уже не для того, чтобы поддержать его в вертикальном положении, а чтобы не производить лишнего шума, они сошли по лестнице и пробрались в столовую. Там она потратила драгоценное мгновение на то, чтобы, достав с полки графин, круговым движением встряхнуть его и, вытащив стеклянную пробку, смочить ему губы тонизирующим напитком. Другая рука ее при этом продолжала обнимать его.

— Я боюсь давать тебе слишком много, — с сожалением произнесла она. — Ты так измучился.

— Со мной моя любовь, — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Я все выдержу.

Дальше они проследовали на неосвещенную кухню, погруженную в голубоватый мрак ночи, сквозь который поблескивал стеклянный квадратик двери — черного хода.

Цепко обхватив пальцами засов, она аккуратно отодвинула его. Дверь распахнулась внутрь, и их лица обдало прохладным воздухом свободы.

Вслед им снова раздался звук, донесшийся через весь дом от входной двери — тихое постукивание, возобновившееся после долгого ожидания. Теперь чуть более торопливое, чуть более настойчивое. А сопровождавший его свист, казалось, шептал: «Открой. Открой мне, ты же знаешь, кто я. Ты меня знаешь. Почему же ты медлишь?» Свист чуть более резкий, требовательный, показывающий, что терпение истощилось.

Он не стал спрашивать, что это. О столь многом в жизни было уже поздно спрашивать, столь многое было уже поздно знать. Он хотел знать, ему необходимо было знать только одно, то, что он наконец услышал: она его любила.

Выбравшись на задний двор, они вышли за калитку, а оттуда, по дорожке, которая вела вдоль всех домов, в переулок. А оттуда, завернув за угол, попали на улицу, которая шла параллельно той, что находилась перед их домом.

— Теперь на вокзал, — повторяла она. — На вокзал… Ну, давай же, Лу. Еще совсем немного осталось, несколько улочек. Если мы туда доберемся, то будем в безопасности. На вокзале всегда кто-нибудь есть, и днем и ночью… Там светло там нас никто не тронет. Сядем на поезд… Все равно какой, все равно куда.

Все равно какой, повторял он в такт биению своего сердца, все равно куда.

Дальше и дальше вперед двигались две шаткие фигуры, всхлипывая и задыхаясь, как пьяные. Да, пьяные желанием жить и любить в мире и покое. Ничьи глаза их не видели, ничьи руки не могли им помочь.

И когда этот центр сосредоточения городской жизни уже показался вдали, на другой стороне площади, привокзальной площади, — как она ему сообщила, поскольку сам он уже на таком расстоянии не видел, — вдруг сказалось невероятное перенапряжение. Ни ее руки, ни ее воля больше вынести не могли, и он упал рядом с ней лицом на землю.

Она сделала отчаянную попытку поднять его, но ослабела настолько, что повалилась на колени рядом с ним, как будто это он тянул ее к себе, а не она его.

— Не трать попусту времени, — вздохнул он. — Я не могу. Мне больше и шагу не сделать.

Она, снова поднявшись на ноги, рассеянно провела рукой по волосам и огляделась.

Тебя нужно спрятать в каком-нибудь помещении. Ах, любовь моя, если мы здесь слишком долго пробудем, нас могут схватить.

Она склонилась к нему и, приободрив его поцелуем, убежала прочь, оставив его лежать на месте. Она исчезла за дверью окаймлявшего площадь здания, на фасаде которого висел фонарь и была прибита вывеска: «Меблированные комнаты для путешественников».

Через минуту она снова появилась, кивком поторапливая кого-то, кто следовал за ней. Не дожидаясь своего спутника, она бегом поспешила к Дюрану, обеими руками подобрав юбки и скомкав их перед собой, давая таким образом возможность ногам беспрепятственно двигаться. Минуту спустя из здания вышел мужчина в одной рубашке и, на ходу натягивая куртку, направился вслед за ней.

— Сюда! — крикнула она. — Сюда, он здесь.

Мужчина присел рядом с ней у распростертого на земле тела.

— Помогите мне донести его к вам в гостиницу.

Человек, к которому она обращалась, здоровенный детина, схватил его в охапку и направился обратно к зданию. Она, забегая то с одной стороны, то с другой, пыталась помочь ему поддержать ноги Дюрана.

— Не надо, я справлюсь, — сказал он. — Вы только пойдите вперед и подержите дверь.

Над обращенными вверх глазами Дюрана покачивалось то в одну сторону, то в другую темное ночное небо, испещренное звездами. У него возникло ощущение, что оно находится где-то совсем близко. Затем оно сменилось светом газовой лампы на штукатурке потолка. Затем потолок накренился, а свет постепенно померк. Его несли вверх по лестнице. Рядом с ним раздавался частый топот ее каблучков, вклинивавшийся в промежутки между тяжелыми шагами того, кто его нес. А один раз две маленькие ручки схватили его свисавшую вниз ладонь, и он почувствовал жаркое прикосновение бархатистых губ.

— Прошу прощения, что это так высоко, — сказал ее помощник, — но других комнат у нас нет.

— Не важно, — ответила она. — Нам все равно.

Они вошли в дверь; и потолок, вначале темный, после того как зажгли свет, озарился мягким золотистым мерцанием. По стенам заплясали их тени.

— Положить его на постель, мадам?

— Нет, — слабо возразил Дюран. — Никаких больше постелей. На постелях умирают. Постель — это смерть. — Когда его опустили в кресло, он встретился с ней глазами и улыбнулся. — Я ведь не умру, правда, Бонни? — страстно прошептал он.

— Никогда! — хрипло ответила она. — Я тебе не позволю! — Она сжала крошечные кулачки, стиснула зубы, и в глазах ее вызывающе вспыхнули искорки.

— Послать за доктором, мадам? — осведомился их спутник.

— Пока больше ничего. Оставьте нас одних. Я дам вам знать. Вот, возьмите. — Протянув руку за дверь, она сунула ему деньги. — Я потом зарегистрируюсь.

Заперев дверь, она бегом вернулась к Дюрану. Упав перед ним на колени, она испытующе вгляделась в его лицо.

— Луи, Луи, помнишь, как я когда-то желала денег, нарядов, украшений? Сейчас бы я все это отдала за то, чтобы ты снова встал на ноги. Я бы даже свою внешность за это отдала… — Схватившись руками за свои упругие щеки, она оттянула их, как будто хотела передать ему их красоту и свежесть… — А чем же еще я могу поделиться?

— Обрати свои мольбы к Богу, а не ко мне, дорогая, — произнес он слабым, умиротворенным голосом. — Ты мне нужна такая, как ты есть. Я не хочу, чтобы ты менялась, даже если это спасет мне жизнь. Мне не нужна добропорядочная, благородная женщина. Мне нужна моя Бонни, моя тщеславная эгоистка… Я люблю именно тебя, такую плохую, такую хорошую, мне не нужны все эти пресловутые женские добродетели. Всегда оставайся такой, не меняйся. Потому что я люблю тебя такой, какой знаю, и, если Бог есть любовь, он меня понимает.

По ее лицу стремительным потоком струились слезы, она, никогда в жизни не плакавшая, теперь рыдала, не таясь. Эти слезы, сдерживаемые в течение всей жизни, теперь хлынули наружу в порыве раскаяния и сожаления.

Он смочил в ее слезах свои дрожавшие пальцы.

— Не надо больше плакать. Ты и так уже наплакалась. Я хотел принести тебе счастье, а не слезы.

Она, задержав дыхание, попыталась совладать с собой, подавить рыдания.

— Я впервые узнала любовь, Луи. Еще только полдня прошло. За двадцать три года жизни — всего полдня. Луи, — с детским удивлением спросила она, — так всегда бывает? Всегда так больно?

Он мысленно прокрутил в голове всю их историю.

— Больно. Но это стоит того. Это любовь.

За окном, где-то совсем близко, раздалось странное фырканье, словно огромный бык, гремя привязывавшей его цепью, с шумом плескался в воде.

— Что это? — спросил он, слегка приподняв голову.

— Это поезд. Поезд прибыл на вокзал.

Он приподнялся на подлокотниках кресла:

— Бонни, это наш поезд, он приехал за нами. Все равно какой поезд, все равно куда… Помоги мне. Помоги мне отсюда выбраться. Я смогу, я доберусь до него…

Всю жизнь ею двигали страсти, внезапные перемены и быстрые решения. И, привыкнув к ним, она и теперь не колебалась ни минуты. Его слов было достаточно, чтобы воспламенить ее, разжечь в ней огонь бурлящей энергии.

— Все равно куда. Хоть в Нью-Йорк. Ты меня защитишь, если они попытаются…

Просунув ему руку за спину, она подняла его с кресла. Снова начинался нескончаемый побег. Сплетя руки, они шагнули вперед, к двери. Всего один шаг…

Он упал. На этот раз окончательно, тут ошибки быть не могло. Так падают на землю мертвые. Он лежал лицом кверху. Обмякший, отчаявшийся, покорно ожидая своей участи и устремив на нее безнадежный взгляд.

Она быстро наклонилась к нему.

— Время кончилось, — прошептал он сквозь неподвижные губы. — Не говори ничего. Прижмись ко мне губами. Попрощаемся.

Прощальный поцелуй. В нем, казалось, слились их души. Или попытались навсегда слиться воедино. Отчаявшись, они разъединились — одна погрузилась в темноту, другая осталась в освещенной комнате.

Она оторвала от него губы просто для того, чтобы вдохнуть воздуху. На его лице навсегда застыла бесконечно довольная улыбка.

— Вот моя награда, — вздохнул он.

Смерть закрыла его глаза.

По ее телу пробежала судорога, как будто это она билась в смертельной агонии. Она изо всех сил встряхнула его, как будто его тело могло обрести способность двигаться, которую только что потеряло, потеряло навсегда. Она в отчаянии прижала его к себе, но ее объятия заключали лишь бездыханное тело, которое он уже покинул. Она взывала к нему, умоляла вернуться. Она и с самой смертью пыталась поторговаться, получить у нее отсрочку.