Корнелл Вулрич – Вальс в темноту (страница 17)
— Зачем она мне? На что мне глядеть? Здесь, кроме меня, никого нет. Кроме меня и…
Он наклонил бутылку над стаканом. Из нее не вылилось ни капли. Он перевернул ее горлышком вниз. Снова ни капли.
Он поднялся со стула, сгреб со стола бутылку, чтобы отшвырнуть ее к стене, но передумал. Шатаясь, в одном ботинке побрел к двери и, наконец, повернул ключ.
Бутылку он сунул ей в руки.
— Принесите мне еще, — приказал он. — Мне больше ничего не нужно. Я больше ничего от мира не хочу. Ни ваших ламп, ни ваших бульонов, ни ваших уборок.
Но эта старая худая негритянка, когда дело касалось чистоты в доме, проявляла необычную настойчивость. Не успел он ее остановить, как она проскользнула мимо него в комнату, поставила свежую лампу на стол рядом с догоревшей и тут же начала возиться с кроватью, расправляя и стеля скомканное белье и время от времени исподтишка бросая на него взгляд, чтобы проверить, не хочет ли он ей помешать.
Закончив, она поспешила удалиться, обходя ее кругом, держась поближе к стене, подальше от него. Схватившись за спасительную ручку двери, она обернулась и поглядела на него, стоявшего посреди комнаты с бутылкой в руке.
Их глаза встретились.
Вдруг его тело сотрясла дрожь невысказанного желания. Голос, только что звучавший хрипло и озлобленно, смягчился. Он протянул к ней руку, словно теперь молил ее остаться, послушать, как он говорит
— Помните, как она, бывало, сидела здесь и чистила ногти палочкой с ваткой? Я прямо вижу ее, как будто она и сейчас здесь, — произнес он срывающимся голосом. — А потом она вот так вот поднимала руки, растопыривала пальцы и разглядывала их и голову поворачивала туда-сюда.
Тетушка Сара не отвечала.
— Помните, у нее было такое зеленое платье с сиреневыми полосками? Я прямо вижу, как она стоит на набережной, а сзади светит солнце, и ветер играет ее волосами. А над головой у нее — крошечная парасолька.
Тетушка Сара не отвечала.
— Помните, у нее была такая привычка, когда она уже соберется уходить, вдруг повернуться и как будто поманить тебя к себе пальчиками и прощебетать «О-ля-ля!»?
Гнев негритянки прорвал, наконец, до сих пор сдерживавшую его плотину терпения. Она не в силах была больше слушать. Глаза ее с негодованием выкатились из орбит, а рот исказился в презрительном оскале. Она протянула к нему руку, словно призывая к молчанию.
— Должно быть, Бог разгневался на вас, когда впервые позволил вам взглянуть в лицо этой женщине.
Он, спотыкаясь, подошел к стене и прижался к ней лицом, вытянув руки над головой, словно собираясь вскарабкаться на потолок. Голос его, казалось, шел из утробы, прорываясь сквозь сдавленные рыдания — рыдания взрослого мужчины.
— Я верну ее. Я верну ее. Я не успокоюсь, пока ее не найду.
— Зачем она вам нужна? — спросила негритянка.
Он медленно повернулся.
— Чтобы ее убить, — произнес он сквозь стиснутые зубы.
Оттолкнувшись от стены, он в пьяном угаре кинулся к кровати. Отогнув угол матраса, он залез под него рукой и что-то оттуда вытащил. Затем медленно поднял руку, чтобы показать ей; его пальцы крепко сжимали костяную рукоятку пистолета.
— Вот этим, — прошептал он.
Глава 21
Зрители толпой хлынули из театра «Тиволи» на Ройал-стрит. Языки пламени в газовых рожках на стенах и потолке фойе испуганно запрыгали от такого наплыва публики. Пьеса, перевод с французского под названием «Маленькая проказница», была в высшей степени недурна, что подтверждалось многочисленными оживленными разговорами.
Выйдя на тротуар, плотная масса народа начала распадаться: обитатели галерки расходились пешком в разных направлениях, а занимавшие ложи и партер попарно, а иногда по четыре человека по очереди залезали в экипажи, один за другим подъезжавшие к театральному входу на вызов чернокожего швейцара.
Никто не замечал человека, примостившегося в темноте у стены, куда не добирался яркий свет, хотя многие проходили так близко, что едва не дотрагивались до него.
Наконец толпа рассеялась. Свет померк, по мере того как служитель с помощью длинной палки стал один за другим поворачивать выключатели на лампах.
Теперь осталось лишь несколько запоздавших зрителей, поджидающих своей очереди на остановке. Никто не спешил, вежливость и предупредительность были здесь в норме.
— После вас.
— Нет, сэр, после вас. Следующий — ваш.
И вот уже, наконец, остается одна последняя пара, уже готовая сесть в экипаж. Женщина невысокого роста, защищаясь от ночной прохлады, закуталась в кружевную шаль, закрывшую ее рот и подбородок.
Ее спутник на минуту покидает ее, чтобы выяснить, почему задерживается экипаж, и вдруг, откуда ни возьмись, рядом с ней оказывается мужчина и пристально ее разглядывает. Она отворачивает голову, плотнее закутывается в шаль и в тревоге отодвигается в сторону.
Он теперь склоняется вперед и, не таясь, вытягивает шею, чуть было не на четвереньки становится, всматриваясь в ее скрытое кружевом лицо.
Она испуганно вскрикивает и пятится назад.
— Джулия? — вопросительно шепчет он.
Она в смятении поворачивается к нему спиной.
Он обходит ее и снова встает перед ней.
— Мадам, вы не могли бы открыть лицо?
— Оставьте меня, или я позову на помощь.
Он вцепляется в шаль и откидывает ее в сторону.
На него испуганно глядит пара голубых глаз, округлившихся от страха, глаза незнакомки.
Ее спутник бегом возвращается к ней, угрожающе подняв трость. «Эй, сэр!» Наносит один или два удара и, не удовлетворенный этим оружием, откидывает трость в сторону и пускает в ход кулаки.
Дюран отступает и, пошатнувшись, растягивается на тротуаре.
Он не делает попытки ни оказать сопротивления, ни подняться и дать сдачи. Он лежит, оперевшись на один локоть, распростертый, беспомощный, покорный. Безумный взгляд исчезает с его лица.
— Простите, — вздыхает он. — Я вас… принял за другую.
— Пошли, Дэн. Он, должно быть, немного сумасшедший.
— Нет, мадам, я не сумасшедший, — с холодным достоинством отвечает он. — Напротив, я в слишком здравом уме.
Глава 22
В гостиной дома мадам Джессики на улице Тулуз в самом разгаре была оживленная вечеринка. Обстановка в заведении мадам Джессики отличалась как большими размерами, так и большой стоимостью.
Мебель цвета слоновой кости с позолотой, в стиле ампир, обтянутая малиновым шелком. На паркетном полу лежал брюссельский ковер, а языки пламени в хрустальных газовых лампах мерцали, как северное сияние.
За пианино из розового дерева сидел молодой человек с гладко прилизанными волосами, с профессиональной легкостью извлекавший из него звуки вальса Шопена. В центре комнаты медленно кружилась одна пара, но заняты они были больше разговором друг с другом, чем танцем. Еще двое сидели рядышком на диване, потягивая шампанское и весело болтая. Еще одна парочка, тоже не обращавшая внимания на окружающих, стояла у двери. Все разделились по парам. На дамах красовались вечерние туалеты. Джентльмены, хоть и были одеты проще, все же имели вид вполне достойный и ухоженный.
Все происходило вполне благопристойно и сдержанно. Мадам придерживалась на этот счет строгих правил. Никакого нескромного смеха, никаких громких голосов. Никто не покидал комнату, не извинившись перед остальными.
Чернокожая служанка, в чьи обязанности входило объявлять вновь прибывших, открыла одну из расположенных с двух сторон гостиной симметричных дверей и провозгласила: «Мистер Смит». Никто не улыбнулся и вообще, казалось, не обратил никакого внимания.
В дверь вошел Дюран, и мадам Джессика с распростертыми объятиями, поблескивая мишурой на платье, поспешила ему навстречу, чтобы лично приветствовать.
— Добрый вечер, сэр. Как мило, что вы к нам заглянули. Желаете, чтобы я вас кому-нибудь представила?
— Да, — тихо ответил Дюран.
Мадам, сложив свой ивовый веер, прижала пальчик к уголку рта и обвела комнату изучающим взглядом, как внимательная хозяйка, подыскивающая своему гостю наиболее подходящего собеседника.
— Мисс Маргот сейчас занята… — сказала она, бросив взгляд на диван. — А как насчет мисс Флоретты? У нее нет спутника. — Она указала на противоположную ненавязчиво приотворенную дверь, ведущую в глубь дома. За ней, как будто случайно проходя мимо, появилась высокая брюнетка.
— Нет.
Мадам проделала какое-то движение веером, и брюнетка, повернувшись, исчезла. Ее место в дверном проеме заняла более пышная дама с огненно-рыжей шевелюрой.
— Тогда мисс Розина? — предложила мадам.
Он покачал головой.
Мадам взмахнула веером, и за дверью стало пусто.
— Вам трудно угодить, сэр, — произнесла она, неуверенно улыбаясь.