Корнелл Вулрич – Искатель. 1963. Выпуск №3 (страница 9)

Будь у него в лодке скамеечка, не пришлось бы сидеть в воде. Он работает тщательно — ни одной заусеницы не должно остаться на доске, иначе прорвется резина.

Тонкие витые стружечки падают на колени…

…А сегодня в клубе у них концерт самодеятельности. Пожалуй, надо бы занять место поближе к теплой батарее. Сидеть весь вечер, прижавшись к ребристо-острому железному телу.

Теперь — залатать шлюпку. Встань, найди ее. Идти неожиданно легко. Сыплются камни из-под ботинок.

Под ногами вспыхивает тусклый матовый отсвет. Вода! Он спускался вниз, к морю, и чуть не угодил в протоку, уже заполненную снова приливом. Так-так… Потерял ориентацию…

Теперь — обратно, наверх, к маяку, где оставлена шлюпка.

В днище три большие дыры. Хорошо, что к шлюпке привязан тонкий белый шнурок. Куницын сшивает зияющие отверстия.

Да, еще пистолет. Он выпал из руки, когда стеклянные осколки ударили в лицо. Правда, пистолет — лишняя тяжесть, помеха, патронов все равно не осталось. И все-таки… Он офицер, и это его оружие. Иван застегивает кобуру.

Уже на берегу он вспоминает, что забыл стереть надпись с маяка. Снова лезть вверх, по камням?

…Идеальный летчик смотрит сурово и настороженно. Они вместе плыли сквозь ночь, вместе мерзли и вместе умирали на холодном острове. И все-таки идеальный летчик не хочет ни в чем проявлять снисходительность. Может быть, это потому, что они оба одно целое?

Оранжевый, надутый воздухом спасательный жилет лежал на берегу. На резиновых боках белесые разводы соли — он пробыл в воде немало часов.

Среди хаоса серо-зеленых камней, бревен и сучьев яркий жилет выглядел таинственным существом, выброшенным на берег из морских глубин. Откуда он приплыл? Где человек, потерявший жилет?

Бездушный резиновый предмет немее рыбы.

Жилет обнаружили с вертолета в сумерках, у мыса Тинского, на северном берегу Губы.

И теперь руководитель поисковых партий майор Проскуряков рассматривает находку.

В порту небольшого рыбацкого поселка Урга, ставшего центром поисков, — повсюду летчики и моряки из поисковых групп. Сегодня им отданы пристань, катера, лодки, телефоны и рации.

Все взволнованы неожиданной находкой. Несомненно, это жилет Куницына. И не так уж он нем, как может показаться. Внимательным, пытливым глазам он расскажет многое.

Жилет наполнен воздухом — значит Куницын приводнился благополучно.

Резина не проколота, ремни не разорваны, а расстегнуты аккуратной, спокойной рукой — значит Куницын снял его, когда он стал ему не нужен.

Проскуряков задумался. Когда же сбросил его Куницын — сразу после приводнения или спустя несколько часов? А может быть, он снял его после того, как выбрался на один из островов?

Если жилет совершил такое большое путешествие, то почему его не заметили раньше ни с вертолета, ни с катеров? Этот район был прочесан вдоль и поперек.

Звонит телефон.

— Обнаружен бак с самолета. У мыса Тинского.

Новая находка вертолетчиков, кажется, рассеивает сомнения. Бак обнаружили недалеко от жилета. Бак тяжелый, он не мог приплыть издалека.

Проскуряков смотрит на карту.

Залив острым клином — с востока на запад — вдается в сушу. К южному берегу залива Куницына не пустил ветер. Острова осмотрены. Остается одно из двух: либо он доплыл до северного берега, либо шлюпку унесло к открытому морю.

Значит, надо искать на берегу. А в море пойдут катера.

БЕЗМОЛВНЫЕ КОРАБЛИ

Он снова плывет, подгребая веслами.

Вода стекает со шлемофона и мешает смотреть. Он вытирает лицо ладонью.

От камней удалось отбиться, два раза погрузившись с головой. Скамеечку пришлось выбросить; из-за нее-то шлюпка и опрокинулась.

Зато веселки помогают: как раз по руке. Теперь можно будет передвигаться быстрее, чем раньше.

Остров остается позади. Маяк еще виден — страшно смотреть на этот слепой маяк, уходящий в ночь. Вода слабо мерцает, свет дня не совсем погас.

Иван проплывает мимо большого, торчащего из воды камня, похожего на парус. Память вдруг с резкой отчетливостью нарисовала картину прошлого: Геленджик, стремительный бег глиссера, обрывистые, нагретые солнцем берега и косо выступающий вдали плоский огромный камень — «скала Парус».

Шлюпка полна леденящей воды. Он и не пытается ее вычерпывать — бесполезно: днище протекает.

Желудок схватывает резкой болью. Бросив веселки в шлюпку, Иван на минуту перестает грести. Он достает нож, открывает зубами лезвие и отрезает маленький кусочек ремня. Пробует жевать.

Ощущение такое, как будто в горле застрял камень.

Темнота и туман. Шлюпка все время словно упирается в плотную стенку, и стенка гребок за гребком отодвигается все дальше и дальше. Кажется, повсюду, на сотни, тысячи километров, пространство заполнено этой зыбкой массой и нет нигде ни людей, ни берега.

На острове была определенность. Была хоть опора под ногами. Был маяк — пустой, погасший, но построенный людьми: напоминание о том, что помощь недалеко. Там было призрачное ощущение, что он находится под защитой.

Вернуться?

Найти остров теперь так же трудно, как и побережье. Да и не вернулся бы, нет.

Куницын то и дело разминает ноги — пока еще они подвижны.

С того часа, как раздался последний выстрел в маяке, ясное сознание вновь вернулось к нему. Он должен постараться сохранить его.

Главное — никакой слезливости, сожалений, тоски.

Вот спасительный путь — вспомни Зиганшина, четверку отважных на дрейфующей барже. Им было не легче. И продержались они сорок девять дней. Сорок девять дней!

Бомбар пил рыбий сок и морскую воду. Он специально готовился к плаванию и знал, на что идет, — в этом было его преимущество…

Маресьев полз по лесу сутки за сутками. Ел кору и ягоды. Ты никогда не расставался с книгой о нем. Книга осталась на письменном столе, а ты ползешь, ползешь в продырявленной шлюпке…

Иван черпает ладонью воду, смачивает рот. Едкий соленый привкус.

Темнота. Ночь.

Есть границы, через которые не в силах переступить человек, когда он вступает в схватку с суровой природой один на один.

Да, случается, что самый сильный, выносливый сталкивается с физиологическим барьером, преодолеть который не в силах по своей природе. Мы знаем — есть такой барьер.

И вдруг… И вдруг оказывается, что мы ошибаемся. Что воля человека и вера, его сообразительность, решимость, стойкость духа позволяют ему перешагнуть барьер. Вспомните того же Бомбара: «Меня уже давно интересовал вопрос: как долго может противостоять человек всевозможным лишениям, каков предел выносливости человеческого организма. И я пришел к убеждению, что в отдельных случаях человек может перешагнуть через все нормы, обусловленные физиологией…»

И еще Бомбар пишет, что человека, потерпевшего кораблекрушение, зачастую губят не голод, не жажда, а страх. Страх перед бескрайним морем, перед возможной гибелью лишает человека воли к сопротивлению, деморализует, превращает в игрушку ветра и волн.

Человек на крохотной шлюпчонке плывет в ночи и тумане. Нет, не простое биологическое желание выжить, не боязнь смерти заставляют его продолжать путь. Он не знает этой боязни.

Он борется — потому что не может сдаться без борьбы. Таким уж он вырос. Таким воспитан.

«С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох…» Где он слышал эту пословицу?

Ночь. Ночь. Туман ощутим даже во тьме — его влажное прикосновение, его густота. Море спокойно.

Руки не чувствуют весел — натрудились, тело немеет в холодной воде. Временами появляется странное ощущение: будто он, Иван Куницын, исчез, тело растворилось, осталось лишь одно — слух. Слух стал изощренным, всеохватывающим, как бы радарным лучом он объемлет огромное расстояние вокруг, вслушиваясь в странные хлопки волн, какие-то скрипящие звуки, неожиданный стук.

А затем боль возвращает ему тело, боль не дает утерять себя. Он корчится от этой боли и радуется ей: боль — это жизнь, умеет болеть только живое. Болят ознобленные мышцы, суставы, каждому вздоху отвечают сотни иголок, вонзающихся в грудь.

Удивительно, что человек способен столько времени переносить озноб. Его колотит и колотит — должна устать, наконец, и сама дрожь.

Стук дерева о дерево. Неужели лодка? Откуда донесся звук?

Туман лишает слуховой ориентировки. Скрип будто донесся со всех сторон одновременно — отражение в зеркальной комнате, издевка моря. Он гребет в сторону. Звук возникает как будто в том месте, где он только что был.

Шлюпка описывает широкий круг. Тишина. Никого.

Теперь слышно мелодичное позвякиванье. Похоже на судовой телеграф.

Как будто впереди волны разбиваются о массивное металлическое тело — хлюп-хлюп. Вдруг вспышка во тьме — это, несомненно, электрическая вспышка, такая пронзительная и яркая.