Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 73)

Может быть. В двенадцать лет такие чудеса еще представимы.

В комнате Уилла горел свет: братишка боялся темноты. В отличие от старшего брата он много чего страшился. Прежде чем открыть дверь в комнату отца, Джекоб удостоверился, что Уилл крепко спит. Мама не заходила туда с тех самых пор, как отец исчез, а вот Джекоб не мог сосчитать, сколько раз прокрадывался по ночам в пустую комнату в поисках ответов на вопросы, на которые мама отвечать не хотела.

В комнате все оставалось нетронутым, будто Джон Бесшабашный еще час назад сидел за письменным столом. На спинке стула висела вязаная кофта, которую он так часто носил, а рядом с календарем, по-прежнему открытым на какой-то прошлогодней дате, на тарелке засыхал использованный чайный пакетик.

Вернись! Джекоб выводил это слово пальцем на запотевшем оконном стекле, на покрытой пылью столешнице и створках стеклянного шкафа, где лежали старинные пистолеты – отцовская коллекция. Но комната оставалась тихой – и пустой. Ему двенадцать, а отца больше нет.

Исчез.

Словно никогда и не существовал. Словно всегда был лишь одной из ребяческих выдумок Джекоба и Уилла, плодом их воображения. Джекоб пнул ногой ящики, в которых так много ночей тщетно рылся, всякий раз задыхаясь в бессильной ярости при виде пустого стула отца. Он выдергивал с запыленных полок книги и журналы, сбрасывал на пол висевшие над столом модели самолетов, сгорая от стыда за то, что так гордился, когда отец разрешил ему нанести на них кисточкой красный и белый лак.

Вернись! Ему хотелось прокричать это, чтобы было слышно на улицах, что семью этажами ниже прокладывали световые просеки в жилых кварталах, ему хотелось прокричать это в тысячи окон, вырубающих в ночи светящиеся квадраты. Но вместо этого он просто стоял среди полок, прислушиваясь к биению собственного сердца, такому громкому в тихой комнате.

Листок бумаги выпал из одной книги про авиационные двигатели. Джекоб поднял его лишь потому, что почерк на нем показался ему отцовским. Но он быстро понял, что ошибся. Какие-то значки и уравнения, набросок павлина, солнце, две луны – все это не имело никакого смысла. Кроме предложения на оборотной стороне листка:

ЗЕРКАЛО ОТКРОЕТСЯ ЛИШЬ ТОМУ, КТО НЕ ВИДИТ СЕБЯ

Зеркало. Джекоб оглянулся – и увидел себя в темном стекле. Они с отцом обнаружили это зеркало в просторных подвалах многоэтажного дома. Завешенное пропыленной простыней, оно стояло посреди старой мебели и чемоданов, набитых преданными забвению вещами, – имущества давно умерших родственников матери. Когда-то ее семье принадлежал весь дом. Даже спроектировал и построил его один из ее предков, «проявив мрачное воображение», прибавил бы отец. Уилл до сих пор боялся каменных лиц над центральным входом, что взирали на всех посетителей – глазами с запекшимся в них золотом.

Джекоб подошел к зеркалу ближе. Для лифта оно оказалось слишком тяжелым. На лестнице и по сей день видны царапины, оставленные рамой в стенах, когда трое мужчин, ругаясь и потея, заносили его на седьмой этаж. Джекоб тогда не сомневался, что это зеркало древнее всего, что ему доводилось видеть. Правда, отец, посмеявшись над этим, объяснил, что зеркала таких размеров научились производить только в шестнадцатом веке.

Стекло было таким темным, словно в нем растеклась ночь, и с такой неровной поверхностью, что самого себя с трудом узнаешь. Джекоб дотронулся до усеянных шипами усиков роз, вьющихся по серебряной раме. Цветы выглядели совсем как настоящие – того и гляди завянут.

В отличие от остальной комнаты на нем, похоже, никогда не оседала пыль. Оно висело между книжными полками мерцающим глазом – стеклянная бездна, в искаженном виде отражающая все, что оставил после себя Джон Бесшабашный: письменный стол, старые пистолеты, книги – и старшего сына.

ЗЕРКАЛО ОТКРОЕТСЯ ЛИШЬ ТОМУ, КТО СЕБЯ НЕ ВИДИТ

Что бы это значило?

Джекоб закрыл глаза. Повернувшись к зеркалу спиной, он попытался нащупать за рамой какой-нибудь замок или защелку.

Ничего.

Он снова и снова глядел в глаза только своему отражению.

Прошло немало времени, пока он сообразил.

Его ладони едва хватило, чтобы прикрыть кривое отражение собственного лица. Но прохладное стекло прильнуло к пальцам, будто только их и ожидало, и зеркало вдруг показало ему пространство, которое уже не было комнатой отца.

Джекоб оглянулся.

В незастекленное узкое окно падал лунный свет, освещая стены из грубого серого камня. Круглое помещение было намного больше отцовской комнаты. Грязные половицы были усеяны желудевыми скорлупками и обглоданными птичьими косточками, а с балок остроконечной крыши вуалью свисала паутина.

Где это он?

Джекоб подошел к окну, и лунный свет разрисовал его кожу пятнами. На шершавый карниз налипли окровавленные перья какой-то птицы, а далеко внизу он увидел обугленные стены и черные холмы, где мерцали одинокие огоньки. Исчезли море домов и освещенные улицы – все, что было ему знакомо, словно растворилось. А высоко над ним среди звезд висели две луны: та, что поменьше, рыжая, как ржавая монета.

Джекоб оглянулся на зеркало – единственное, что осталось неизменным, – и увидел в своих глазах страх. Но чувством страха Джекоб чуть ли не наслаждался. Оно манило его в неизвестные места, за запретные двери и подальше от себя самого. В нем тонула даже тоска по отцу.

Дверей в серых стенах не было, только люк в полу. Открыв его, Джекоб увидел остатки сгоревшей лестницы, которая терялась во тьме, и на миг ему привиделось, что по ней взбирается какой-то крошечный человечек. Джекоб склонился над отверстием, чтобы приглядеться, но какой-то шорох заставил его обернуться в испуге.

Сверху на него обрушилось скопление паутины, когда кто-то запрыгнул ему на плечи. Хриплое рычание походило на звериный рык, но перекошенное лицо с готовыми вцепиться ему в горло оскаленными зубами было бледным и морщинистым, как у старика. Это существо – кобольд, как он позже узнал, – намного ниже Джекоба и щуплое, как кузнечик, обладало страшной силой. Одеждой ему, похоже, служила паутина, седые патлы отросли до пояса, и, когда Джекоб обхватил его тощую шею, в руку ему вонзились желтые зубы. Вскрикнув, он стряхнул нападавшего с плеч и бросился к зеркалу. Существо в паутине, слизывая с губ кровь, прыгнуло за ним, но прежде, чем успело догнать, Джекоб здоровой рукой уже нашел прохладное стекло зеркала.

Тощий силуэт исчез вместе с серыми стенами, а за Джекобом вновь стоял письменный стол отца.

– Джекоб?

Голос Уилла с трудом пробился через грохот его собственного сердцебиения. Хватая ртом воздух, Джекоб отпрянул от зеркала.

– Джейк, ты там?

Натянув рукав на прокушенную ладонь, Джекоб открыл брату дверь.

Глаза Уилла округлились от страха. Ему опять приснилось что-то нехорошее. Маленький братишка. Уилл, как щенок, всюду следовал за старшим братом, и Джекоб защищал его на школьном дворе и в парке. Иногда он даже прощал Уиллу, что мать того любила больше.

– Мама говорит, нам нельзя заходить в эту комнату.

– С каких это пор я поступаю, как говорит мама? Если выдашь меня, не возьму тебя завтра в парк.

Джекобу чудилось, что зеркальное стекло льдом холодит затылок. Уилл глянул мимо него в комнату, но быстро опустил голову, когда Джекоб закрыл за собой дверь. Там, где старший брат вел себя безрассудно, Уилл осторожничал. Он проявлял деликатность там, где Джекоб бушевал, и сохранял спокойствие, когда тот не мог усидеть на месте. Когда Джекоб взял Уилла за руку, брат, заметив у него на пальцах кровь, посмотрел вопросительно, но Джекоб просто молча потянул брата в его комнату.

То, что показало зеркало, принадлежало ему.

Ему одному.

Двенадцать лет так и будет. До того дня, когда Джекоб пожалеет, что в ту ночь не предостерег брата от зеркала и от всего, чем наделило его темное стекло. Но ночь прошла, и он сохранил свою тайну.

Однажды давным-давно… с этого всегда все и начинается.

2

Двенадцать лет спустя

Солнце уже низко стояло над развалинами, а Уилл все еще спал, изнуренный болью и страхом перед тем, что прорастало в его плоти. Одна ошибка. После двенадцати лет осторожности.

Джекоб прикрыл Уилла своим плащом и глянул в небо. Уже показались две луны, а заходящее солнце окрасило окрестные холмы в черный цвет. Этот мир стал его домом. Уже в четырнадцать лет он сбивался со счета, сколько месяцев проводил по ту сторону зеркала, несмотря на слезы матери, несмотря на ее беспомощный страх за него… Джекоб, где ты был?! Скажи мне! Пожалуйста! Как?! Как ему было сказать ей правду, не потеряв при этом ту драгоценную свободу, что давало зеркало, всю ту жизнь, которую он обрел за ним, ощущение, что за темным стеклом он гораздо больше становится самим собой.

Где ты был, Джекоб?! Она так никогда этого и не выяснила.

Он рассказывал об этом мире Уиллу, убежденный, что брат посчитает его истории просто сказками. Следовало бы знать его лучше. Почему он не понял, что они наполнят Уилла той же страстью, что гнала сквозь зеркало его самого?! Не лукавь, Джекоб, тебе не хотелось думать об этом. Нет. Он жаждал поделиться с кем-нибудь тем, что нашел, и, поскольку кабинет отца столько лет надежно хранил тайну зеркала, ничего не стоило убедить себя, что там оно в безопасности навечно.

Возможно, так все и было бы на самом деле, если бы Джекоб не спешил вернуться. Он впервые забыл запереть дверь и уже прижал ладонь к темному стеклу, когда вошел Уилл. Так соблазнительно сбегать от угрызений совести в другой мир. Каждый уголок в квартире, где Джекоб вырос, напоминал ему о том, что, когда умирала мать, он искал хрустальный башмачок. «Ты бросил ее в беде, Джекоб, – нашептывала ему пустая комната. – Бросил, как и твой отец».