Корнелия Функе – Перо грифона (страница 12)
– Я знаю, многие из вас прилетели сюда из очень дальних краев! – громко сказал он. – Не встречались ли кому-нибудь из присутствующих грифоны?
Наступила такая тишина, словно все смотревшие на них птицы вдруг окаменели.
Но вот одна вспорхнула и села рядом с удодом. У нее был такой же длинный клюв, но оперение куда более пестрое, зеленое с оранжевым и голубоватым отливом.
– Зеленая щурка, – прошептал Мухоножка Бену. – Доверять ее словам не стоит. Эти птицы известны тем, что обожают сочинять небылицы.
Зеленая щурка не говорила по-английски.
– Моя троюродная сестра, – перевел Мухоножка возбужденное чириканье, – на днях видела целую стаю грифонов!
– Да ну? – насмешливо переспросила птица с ярко-бирюзовыми крыльями. – О король всех пернатых лгунишек, где же это ей так повезло?
– Бенгальская сизоворонка, – шепнул Мухоножка. Бен и не знал, что гомункулус так хорошо разбирается в птицах. С другой стороны, в чем только Мухоножка не разбирался… Когда они с Беном гуляли по лесам Мимамейдра, гомункулус мог назвать по имени любую букашку.
– Тут недалеко, – пропищала щурка. – У храма Махавишну.
Сизоворонка презрительно свистнула:
– Клянусь когтями Гаруды! Да, живет там стая оголодавших стервятников. Но грифоны – это же просто сказка. Их выдумали люди, которые орла ото льва отличить не могут!
Щурка зачирикала с такой скоростью, что Мухоножка бросил попытки перевода. К тому же удод так пристально его рассматривал, что бедный гомункулус никак не мог сосредоточиться.
– Эй, ты, человекообразный паучонок! – проскрипел он, когда Мухоножка, не выдержав, ответил ему сердитым взглядом. – Ты наверняка очень вкусная букашка! Кто ты такой? Потомок Апасмары?
Мухоножка побледнел. Апасмара… Как смеет этот длинноклювый сравнивать его с карликом, считавшимся воплощением глупости!
– Нет уж, позвольте! – воскликнул он на такой высокой ноте, что собственный голос отозвался у него в ушах пронзительным птичьим криком. – Я гомункулус! И нет, мы совсем не вкусные! – добавил он на безукоризненном хинди, чтобы показать свою образованность. – Более того, мы весьма и весьма ядовиты!
– Что ты сказал? – шепотом переспросил Бен.
– Ничего. – Мухоножка скрестил руки на узкой груди. – Просто мне надоело слушать птичьи глупости!
– И все же я был бы очень тебе благодарен за дальнейший перевод, многочтимый гомункулус! – обратился к нему Барнабас. – Мне кажется, сизоворонка собирается еще что-то сказать.
Если так, то пока она выдерживала паузу, подогревая интерес. Сизоворонка ткнула острым клювом в камень, на котором сидела, вытащила отчаянно извивающееся насекомое и не спеша, с удовольствием втянула внутрь бесчисленные ножки. Потом сглотнула, удовлетворенно закурлыкала и обрушила на Бена целый шквал непонятных звуков.
– Она говорит, что знает одну попугаиху, которая встречала грифонов, – перевел Мухоножка. – Это красный лори, она удрала от птицелова. Тут вообще, видимо, много беглецов из вольер и клеток.
– А как нам найти эту попугаиху? – поинтересовался Барнабас.
Сизоворонка показала клювом на ворота, ведущие внутрь храма. Темнота за ними была густой и непроницаемой, как оперение двух дронго, сидевших неподалеку: они отливали иссиня-черным, будто кто-то макнул их вместе с длиннющими хвостами в чернильницу. Мухоножке эта темнота очень не нравилась, но он по опыту знал, что такие ворота притягивают его юного хозяина как магнитом.
– Над нишей, где оставляют дары для Гаруды. Она верит, что если сидеть там день за днем и ничего не есть, то Гаруда в конце концов смилуется и отправит ее домой.
По тону сизоворонки легко было догадаться, что она думает об этой вере. Сама она прилетела сюда только потому, что между старинными камнями жило множество вкусных и сочных насекомых.
Барнабас отвел Бена в сторонку.
– Ты не против пойти поискать эту беглую попугаиху? – тихо спросил он. – Она, наверное, мальчика не так испугается, как взрослого мужчины. Лучше всего было бы послать к ней Мухоножку – они примерно одного размера, – но попугай может его… – Барнабас не договорил, поймав тревожный взгляд гомункулуса.
– Конечно! Я с удовольствием ее поищу. Но если найду, – тут Бен поглядел на Мухоножку, – мне, наверное, понадобится переводчик.
Гомункулус неодобрительно покосился на темноту за воротами, где якобы скрывалась беглая попугаиха. Впрочем, он ни в чем не мог отказать Бену. Ему случалось бывать с мальчиком и в более мрачных местах.
– Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось! – пообещал Бен. – Честное-пречестное слово!
«Сам виноват, Мухоножка! – думал гомункулус, карабкаясь ему на плечо. – Надо было выбирать хозяина, который больше всего любит сидеть в библиотеке, а мир вокруг считает досадной помехой ученым занятиям – как ты сам!»
13. Очень далеко от дома
Мухоножка засомневался, что карманный фонарик – такое уж полезное изобретение. Темнота не так будоражила фантазию, как дрожащий лучик света, которым Бен в поисках беглой попугаихи прощупывал внутренность древнего храма. Каждый рельеф на старинных стенах словно оживал, вырываемый из мрака; в конце концов Мухоножке стало казаться, что за ними крадется сам Гаруда – с золотыми когтями и клювом, способным переломать, как спички, тоненькие конечности гомункулуса.
Но еще хуже обманов зрения были звуки! Рядом то и дело что-то незримо шныряло, вспархивало, ползло, и ни один из этих шорохов не ускользал от его не в меру чуткого слуха… Нет, он не рожден для приключений! Но что поделаешь, если он прикипел сердцем к мальчишке, который не знает, что такое страх, и сует свой любопытный нос в каждый темный закоулок?
Там!
Что это?
Мухоножка с такой силой вцепился в куртку Бена, что его тонкие пальцы хрустнули.
Похоже, змея.
«Нет, Мухоножка, это же храм Гаруды! – успокоил он себя. – Ты же слышал, змей здесь суют в горшки и сбрасывают со стен».
Ой!
Прямо у них над головой что-то вспорхнуло. Но фонарик Бена выхватил из мрака лишь огромную летучую мышь. Мухоножка подозревал, что она не отказалась бы от гомункулуса на закуску. В существе его размеров очень многие, увы, видят прежде всего еду.
– Вон она! – Бен посветил фонариком на фриз с птичьим орнаментом. Он окаймлял нишу, где перед порядком выветрившейся статуей лежали сушеные фрукты и зерна. Трудно было понять, какого бога она изображает, но Мухоножка вроде бы разглядел начатки крыльев.
– Как ты думаешь, это Гаруда?
Мухоножку так трясло, что у него никак не получалось кивнуть.
– Ты не мог бы что-нибудь крикнуть? – тихо попросил Бен. – Например, «мы пришли как друзья» или что-то в этом роде. На каком-нибудь индонезийском языке. Или на юго-восточно-азиатском попугайском. Если такой есть, конечно.
– Такой есть! – ответил Мухоножка. – И я владею двенадцатью из его восьмисот пятидесяти трех известных диалектов.
– Вот и отлично! – Фонарик Бена скользил по наводящему ужас карнизу из каменных змей прямо под потолком. – Попытайся! Скажи ей, что мы отвезем ее домой.
Он совсем не боится! Это слышно по голосу.
Мухоножка, у которого тряслись руки и ноги, разразился смесью клекота, воркования, пронзительных криков и хриплого карканья, которое самому ему казалось очень попугаичьим.
Никакого ответа.
На шум высунулась только голубоватая ящерица.
Но когда Мухоножка перешел на диалект болтливых лори (Lorius garrulus), над головой у них что-то зашуршало, и из отверстия в потолке высунулась красная птичья головка.
– Это она! – прошептал Бен.
Птица смотрела на них с выражением панического страха и отвращения. По размерам головы и клюва Мухоножка прикинул, что она крупнее его на несколько сантиметров.
– Спроси ее, откуда она! – шепнул Бен.
Попугаиха ответила таким сердитым чириканьем, что Мухоножке очень захотелось забиться к Бену в карман, но он устыдился своей трусости.
– Что она говорит?
Мухоножка не стал переводить Бену все прозвища, которыми изобретательная попугаиха наделяла человеческий род. «Хищная нечисть», например, – это было еще одно из самых безобидных. Неудивительно, что она говорила по-попугаичьи, хотя обычно присутствие гомункулуса заставляло животных переходить на человеческие языки. Самого его она тоже именовала странно. Мухоножка был для нее дженглотом, что бы это ни значило. Знай гомункулус, что дженглотами в Индонезии называют питающихся человеческой кровью карликов-зомби, которых местное население очень боится, он, наверное, почувствовал бы себя польщенным.
Попугаиха продолжала верещать и ругаться, но Мухоножка не понаслышке был знаком со страхом и потому легко распознавал его у других. Черные глаза чуть не выскакивали из орбит, а в глубине их Мухоножка увидел печаль, которую тоже слишком хорошо знал. Поэтому он прочистил горло и сказал не совсем то, что Бен поручил ему перевести.
– Быть единственным в своем роде – нелегкое испытание, – произнес он на том языке, на котором ответила ему попугаиха. – Поверь мне, я хорошо знаю, каково это. Но у моего хозяина великодушное сердце. Не сомневайся, он не причинит тебе зла. Напротив. Может быть, он сумеет помочь тебе попасть домой. Но для этого тебе придется рассказать нам, откуда ты родом.