Корнелий Тацит – Сочинения в двух томах. Том II. История (страница 65)

Избирая темой «Истории» гражданскую войну после гибели Нерона и правление Флавиев, Тацит считает нужным предупредить о мрачном колорите событий, которые будут развернуты перед читателем. Несколько иной, но столь же мрачный характер имеют «Анналы», в которых значительное место занимают картины террористического правления Тиберия и Нерона. Атмосфера развертывающейся трагедии разлита по обоим историческим произведениям Тацита и определяет их художественное задание. Они принадлежат к тому историографическому жанру, который, согласно определениям античных теоретиков, изображает «страшное», «поразительное», потрясающее.

Вместе с тем Тацит, как почти все античные историки, — моралист. «Я считаю главнейшей обязанностью анналов, — пишет он, — сохранить память о проявлениях добродетели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве» (Анналы, III, 65). С другой стороны, автор «Агриколы», «Германии» и «Диалога» продолжает оставаться публицистом также и тогда, когда обращается к изображению прошлого. В истории его интересуют лишь «наиболее значительные деяния» (Анналы, XIII, 34), т. е. события политической и военной истории, то, что касается императора, сената, армии.

При такой направленности своих интересов автор «Истории» и «Анналов» вправе считать себя наследником республиканских историков, повествовавших о «деяниях римского народа». Но именно в этом заключается ограниченность, архаичность основных подходов Тацита. Во времена республики, когда важнейшие государственные дела решались в народном собрании города Рима, Рим был ведущим политическим центром. Уже при Августе он потерял это значение, уступив его Италии в целом. Политическое развитие I в. н. э. вело к тому, что Италия стала утрачивать эту роль, и со времени Адриана центр тяжести империи перемещается на восток. Этого процесса Тацит не замечает и продолжает рассматривать историю империи с чисто «римской» точки зрения.

Однако вместе с этой уже устаревшей перспективой Тацит усвоил от своих республиканских предшественников очень важное положительное качество — стремление к самостоятельному осмыслению событий. Линия античной историографии, идущая от Фукидида через Полибия и Посидония к Саллюстию, нашла в лице Тацита своего последнего представителя. Историк хочет быть не только рассказчиком, повествующим о ходе событий, который «по большей части зависит от случая», а стремится проникнуть в «их смысл» (ratio) и «причины» (causae; История, I, 4). Отыскание «причин» и «начал» (initia) составляет постоянную заботу Тацита. Все это диктовалось единой задачей — осмыслить Римскую империю в ее возникновении и развитии и сделать отсюда политические выводы для настоящего.

Каковы же представления Тацита о движущих силах исторического процесса?

На этот вопрос исследователи давали самые разнообразные ответы, Пельман, написавший в начале нашего века специальную монографию о мировоззрении Тацита, нашел в его мыслях «хаос непроясненных и непродуманных мнений, мешанину из противоречий»[988]. Почвой, на которой возникло это суждение, является реторический характер повествования, где участие «богов», «рока» или «фортуны» в равной мере допустимо как украшение возвышенного стиля.

В гражданской религии античного государства веры не требовалось, а нужно было лишь строгое выполнение обрядов. Те, кто в теории отрицали существование богов или по крайней мере сомневался в нем, признавали государственную религию на практике, как гражданскую и патриотическую ценность, как средство спайки рабовладельческого коллектива. Тацит был по своим политическим установкам традиционалистом и к тому же членом той жреческой коллегии пятнадцати мужей, которая в случае тяжелых «знамений» обращалась к оракулу «Сивиллиных книг» ради умилостивления «гнева богов». В свое время римская анналистика началась с записей о подобных знамениях («продигиях»), и последующие римские историки считали своей обязанностью продолжать эту традицию. Не отходит от нее, разумеется, и Тацит: «Повторять россказни и тешить читателей вымыслами несовместимо, я думаю, с достоинством труда, мной начатого, однако я не решаюсь не верить вещам, всем известным и сохранившимся в преданиях» (История, II, 50). Следуя за своими источниками, он часто повествует о «чудесах» и «знамениях», но около половины таких рассказов сопровождается скептическими замечаниями историка. В других случаях Тацит либо вовсе не выражает своего отношения к достоверности сообщения, либо высказывается очень осторожно и неопределенно. Лишь по отношению к императорам Веспасиану и Титу, которым Тацит был обязан началом своей сенатской карьеры, делается исключение, — принимается версия официальной флавианской историографии о «благоволении неба и приязни богов» к Веспасиану (История, IV, 81).

Помимо традиционных знамений или оракулов, Тацит очень редко апеллирует к божественному воздействию, и то главным образом в поэтически окрашенных местах. В этих немногочисленных упоминаниях речь идет не об отдельных богах римской религии (Юпитере, Марсе и т. п.); «боги» фигурируют здесь коллективно и по большей части как «гневающиеся». О «благосклонности» богов говорится только при рассказе о совершенно ничтожных событиях. Лишь в официальной политической фразеологии, в речах императоров и членов сената, в международных переговорах обращение к богам и ссылки на них занимают свое прочное место. В верхушечных кругах римского общества все более распространялись в это время представления вульгарной позднеантичной философии о едином божестве, провидении, бессмертии души и т. п. Тацит не последовал за новыми религиозными увлечениями. Метафизическое божество не играет у него никакой роли. Стоики учили о роке, предопределении. У Тацита «рок» (fatum) встречается только в порядке поэтического выражения, и почти всегда ссылка на рок сопровождается альтернативным указанием на естественную причину события. Столь же редко и тоже в высоком стиле или в цитатах и застывших выражениях мы находим ссылки на фортуну. Слово это обычно употребляется у Тацита в нарицательном значении — «случай», «удача».

В шестой книге «Анналов», относящейся, вероятно, уже к последним годам жизни историка, подводится некий итог его размышлениям и сомнениям по вопросу о силах, управляющих миром, — «определяются ли дела человеческие роком и непреклонной необходимостью, или случайностью» (22). Тацит приводит 3 наиболее распространенных взгляда: воззрения эпикурейцев, стоиков и астрологов, — но не решается присоединиться ни к одному из них.

Во всяком случае как историк он ищет естественных причин событий. В начале «Истории», после программного вступления (I, 1—3), мы находим очень интересную картину состояния империи перед гражданской войной 69 г. «Нужно, я полагаю, оглянуться назад и представить себе положение в Риме, настроение войск, состояние провинций, представить себе, что было в мире здорово и что гнило. Это необходимо, если мы хотим познать не только внешнее течение событий, которое по большей части зависит от случая, но также их смысл и причины» (История I, 4). Потенцию гражданской войны он усматривает в самом существе империи, опирающейся на военные силы. Тацит рисует состояние умов в Риме: настроение сенаторов, всадников, народа в его «лучшей» и более «низменной» части, даже рабов и, что самое важное, войска. Затем изображается состояние провинций и находящихся в них армий, как в западной, так и в восточной части империи. Историк не формулирует теоретических обобщений, но постоянно обращается к состоянию умов (mens) и нравов (mores) как к причинам, лежащим в основе значительных исторических процессов. Политический опыт сенатора и магистрата позволяет Тациту разглядеть за императорскими капризами, за внешним ходом военных и сенатских дел также и внутренние пружины управления. В четвертой книге «Анналов» дается обзор состояния империи к 23 г. Описываются вооруженные силы, характер верховного управления, порядок заведования финансами и личным хозяйством императора, законность в судах (5—6).

Тем не менее «причины» являются в трудах Тацита лишь фоном, на котором развертывается военно-политическое повествование и та картина взаимоотношения императора и сената, которая привлекает основное внимание автора как государственного деятеля, моралиста и художника.

Историко-политические интересы Тацита сосредоточены вокруг проблематики империи. Он сравнительно редко заглядывает в более далекое прошлое Рима, ограничиваясь в этих случаях краткими суммарными обзорами.

Согласно концепции Тацита, императорское единовластие возникло в интересах мира ради прекращения междоусобных войн. Тацит не обманывается видимостью республиканских форм, сохранявшихся при принципате: римское государство таково, как если бы оно управлялось одним лицом (Анналы, IV, 33). Он примирился с монархическим устройством Рима, но ищет для этого строя смягченных форм.

Античная государствоведческая теория различала в каждом виде государственного устройства «правильную» и «искаженную» форму. Для единовластия искаженной формой была тирания. Ненависть к тирании пронизывает все труды Тацита, начиная с «Агриколы». При всей своей нелюбви к философам он даже цитирует платоновского Сократа (не называя его, впрочем, по имени) для того, чтобы заклеймить тиранов (Анналы, VI, 6). Тиберий, Нерон — самые мрачные портреты, созданные Тацитом. В таких же красках несомненно был изображен Домициан в несохранившихся частях «Истории». Рядом с тиранами — их приспешники, например, Сеян при Тиберии и многочисленные, большей частью безымянные, «обвинители», «доносчики» (delatores), этот «разряд людей, придуманный на общественную погибель» (Анналы, IV, 30).