Кормак Маккарти – Саттри (страница 4)

Через тонкие и щепастые переборки слышно, как рыба плещет в тонущем ялике. Знак веры. Двенадцатый дом небес. Провозвещает западную церковь. Св. Петр покровитель рыботорговцев. Св. Фиакр – почечуя[2]. Саттри накрыл глаза предплечьем. Он говорил, что мог бы стать ловцом человеков в другом времени, но теперь и с этими рыбами возни хватает.

Поздний вечер настал еще до того, как он проснулся. Он не шелохнулся, лежа на грубом армейском одеяле, наблюдая, как истекают и вспыхивают по всему подволоку лизки света от лица реки. Почувствовал, как барка слегка накренилась, на мостике послышались шаги и среди бочек – тяжкий перекат. Уж это-то не тень. В щели он видел, как кто-то идет по мостику. Робкий стук, еще разок.

Заходи, сказал он.

Кореш?

Он повернул голову. В дверном проеме стоял его дядя. Он вновь перевел взгляд на подволок, сел и спустил ноги на палубу. Заходи, Джон, сказал он.

Дядя вошел, озираясь, неуверенно. Остановился посередке, замерев в четырехугольном слитке пыльного света, подвешенном, как на шлюпбалке, между окном и его скошенной копией на дальней переборке, бесплодная его физиономия жестоко осветилась – глаза водянистые и полузакрытые, с их вялыми гирьками плоти, свисающими на скулы. Вместе с той деревянной улыбкой, какая ему удалась, чуть шевельнулись у него и руки. Эгей, парнишка, сказал он.

Саттри сел, глядя на свои ботинки. Сложил руки, снова развел ими и поднял взгляд. Садись, сказал он.

Дядя огляделся, оттащил назад один стул и осторожно сел на него. Ну, сказал он. Ты как, Кореш?

Как видишь. Сам как?

Прекрасно. Прекрасно. Как оно все?

Порядок. Как ты меня нашел?

Увидел в «Орлах» Джона Клэнси, и он сказал, что ты живешь в плавучем доме или что-то вроде, вот я и поискал тут по реке и нашел тебя.

Он неуверенно улыбался. Саттри посмотрел на него. Ты им сказал, где я?

Тот перестал улыбаться. Нет-нет, ответил он. Нет. Это дело твое.

Ладно.

Ты тут сколько уже?

Саттри хладнолико пригляделся к тому терпеливому изумлению, какое дядя на себя напустил. С тех пор, как вышел, сказал он.

Ну, мы ничего не слышали. Это уже сколько?

Кто это мы?

Я не слышал. В смысле, я точно не знал даже, вышел ты или нет.

Я вышел в январе.

Здорово, здорово. И что, ты его снимаешь или как?

Я его купил.

Что ж, здорово. Он озирался. Недурно. Печка есть и прочее.

Ты сам как, Джон?

О, не жалуюсь. Ну то есть.

Саттри его рассматривал. Выглядел так, словно скроен для роли постарше, волосы исполосованы мелом, лицо – глиняная маска, треснувшая от лакейской ухмылки.

Хорошо выглядишь, сказал Саттри. Уголок его рта дергался от тика.

Ну, спасибо, спасибо. Стараюсь, знаешь, формы не терять. Старая печенка не в лучшем виде. Он приложил ладонь куда-то к животу, взглянул вверх на подволок, выглянул в окно, где к ночи уже вытянулись тени. Еще зимой операцию вот перенес. Ты, наверно, не знал.

Нет.

Сейчас, конечно, оправляюсь.

Саттри чуял его в жаре каютки, затхлый дух от одежды с толикой слабой вони виски. По кромке сладкий душок смерти. За ним на западной переборке подсвеченные свили пылали ярко-красным и светились сами собой, словно зенки бдительных извергов.

У меня нечего выпить, иначе б я тебе предложил.

Дядя поднял ладонь. Нет-нет, ответил он. Мне не надо, спасибо.

Глядя на Саттри, приспустил бровь. Видел твою мать, сказал он.

Саттри не ответил. Дядя вытаскивал сигареты. Протянул ему пачку. Сигаретку? спросил он.

Нет, спасибо.

Он тряхнул пачкой. Валяй.

Не курю. А ты раньше курил.

Бросил.

Дядя закурил и выдул к окну дым тонким голубым дыханьем гадюки. Тот свернулся кольцами и рассеялся в желтом свете. Он улыбнулся. Вот бы мне получать по доллару каждый раз, что я бросал, сказал он. Как бы то ни было, у них все прекрасно. Собирался тебе передать.

Я и не думал, что ты с ними увидишься.

Мать твою в верхнем городе встретил.

Ты говорил.

Ну вот. Часто я там не бываю, конечно. Поехал на Рождество. Сам понимаешь. Мне они словцо в «Орлах» оставили, чтоб заглядывал как-нибудь и ну не знаю. Приходи как-нибудь на ужин. Сам понимаешь. Мне туда идти совсем не хотелось.

Я тебя за это не упрекаю.

Дядя чуть поерзал на стуле. Ну, дело ж тут не в том, что я с ними как-то не лажу, на самом деле. Я просто…

Ты их просто терпеть не можешь, как и они тебя.

По дядиному лицу скользнула чудна́я улыбочка. Ну, произнес он. Вряд ли я бы стал заходить так далеко, чтоб это утверждать. Но разумеется, и мне они никаких одолжений не делали.

А то я не знаю, сухо вымолвил Саттри.

Наверное, всё так, сказал дядя, кивая. Глубоко затянулся, размышляя. Наверно, у нас с тобой тут есть кое-что общее, э, парнишка?

Он так считает.

Знал бы ты моего отца. Прекрасный был человек. Дядя неуверенно смотрел вниз на свои руки. Да, сказал он. Прекрасный человек.

Я его помню.

Он умер, когда ты еще в пеленках был.

Знаю.

Дядя сменил галс. Надо б тебе как-нибудь вечерком в «Орлов» заглянуть, сказал он. Могу тебя провести. По субботам у них вечером танцы. Туда и хорошенькие женщины ходят. Ты удивишься.

Удивлюсь, наверное.

Саттри откинулся на переборку из неструганых досок. Каютку затапливали синие сумерки. Он смотрел в окно, за которым уже вылетели козодои, а стрижи метались, чирикая над рекой.

Чудной ты парень, Кореш. Даже вообразить себе не могу никого, настолько не похожего на твоего брата.

На которого?

Что?

Я спрашиваю, на которого.

Которого кого?

Которого брата.