Кормак Маккарти – Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе (страница 17)
Три дня спустя они ехали цепью по улицам с губернатором и его окружением, губернатор на бледно-сером жеребце, а головорезы на своих малорослых боевых мустангах, все улыбались и кланялись, миловидные смуглые девицы бросали из окон цветы, некоторые посылали воздушные поцелуи, рядом бежали мальчишки, старики махали шляпами и кричали «ура!», а замыкали процессию Тоудвайн, малец и ветеран, причем ноги ветерана в тападеро[58] почти касались земли, до того они были длинные и до того низкорослая была лошадь. Так они доехали до окраины города, где у старого каменного акведука состоялась незатейливая церемония, в ходе которой губернатор благословил их, выпив за их здоровье, и они выехали на дорогу, ведущую вглубь страны.
VII
В отряде было двое по фамилии Джексон, один черный, другой белый, и обоих звали Джон. Их разделяла давняя вражда; когда они уже ехали среди пустынных гор, белый нарочно отставал, чтобы поравняться с черным, и, держась в тени его фигуры, уж сколько было этой тени, что-то ему нашептывал. Черный останавливал лошадь или резко посылал ее вперед, чтобы отвязаться. Белый словно желал надругаться над его личностью, случайно обнаружив дремавшее в темной крови или темной душе черного ритуальное представление о том, что, вставая на его тень, отбрасываемую на каменистую землю и несущую в себе что-то от него самого, белый подвергает его опасности. Белый смеялся и мурлыкал что-то вполголоса, будто слова любви. Все наблюдали за ними – интересно же, чем это кончится, – но никто не пытался одернуть ни того ни другого, а Глэнтон, который время от времени оборачивался и окидывал взглядом колонну, похоже, просто отмечал их присутствие и ехал дальше.
Утром того дня отряд собрался за домом на окраине города. Двое вытащили из фургона оружейный ящик; трафаретные надписи гласили, что он из арсенала в Батон-Руже. Прусский еврей по имени Шпейер вскрыл ящик копытными щипцами и молотком и вынул что-то плоское, завернутое в коричневую бумагу, просвечивавшую от смазки, похожую на вощанку. Глэнтон развернул пакет, и бумага упала на землю. В руке у него оказался патентованный длинноствольный шестизарядный кольт. Этот внушительный револьвер с винтовочным зарядом в продолговатых барабанах предназначался для драгун и в снаряженном состоянии весил почти пять фунтов. Пущенная из него коническая пуля весом в пол-унции пробивала шесть дюймов дерева твердых пород, а в ящике таких пистолетов было четыре дюжины. Шпейер распечатывал мульды для отливки пуль, пороховницы и принадлежности, а судья Холден разворачивал еще один револьвер. Все столпились вокруг. Глэнтон протер ствол и пороховые каморы и взял у Шпейера пороховницу.
Смотрится что надо, заметил кто-то.
Глэнтон засыпал порох, вставил пулю и загнал ее шомполом, прикрепленным на рычаге под стволом. Когда все каморы были заряжены, он вставил капсюли и огляделся. Кроме коммерсантов и покупателей, во дворе было еще немало живых существ. Сначала взгляд Глэнтона упал на кошку, которая в тот самый момент бесшумно, точно птица, взлетела на высокую стену с другой стороны. Повернулась и стала пробираться среди осколков битого стекла, укрепленных стоймя в глинобитной кладке. Глэнтон одной рукой нацелил огромный пистолет и большим пальцем взвел курок. Мертвую тишину разорвал оглушительный выстрел. Кошка исчезла. Ни крови, ни крика – ее просто не стало. Шпейер беспокойно глянул на мексиканцев. Они не сводили глаз с Глэнтона. Тот снова взвел курок и повернул пистолет в другую сторону. Куры, клевавшие что-то в сухой пыли в углу двора, нервно замерли, наклонив головы каждая под своим углом. Грохнул выстрел, и одна птица разлетелась целым облаком перьев. Остальные молча забегали по двору, вытянув длинные шеи. Он выстрелил еще раз. Вторая птица шлепнулась на спину и задергала лапами. Остальные захлопали крыльями, пронзительно кудахча, а Глэнтон перевел револьвер и застрелил козленка, что в страхе прижался горлом к стене, и козленок мешком свалился в пыль, затем Глэнтон нацелил на глиняный
Над двором повисла серая пелена порохового дыма. Глэнтон перевел курок на полувзвод, вертанул барабан и опустил курок снова. В дверном проеме показалась женщина, один мексиканец что-то сказал ей, и она снова исчезла.
Глэнтон посмотрел на Холдена, потом на Шпейера. Еврей нервно улыбался.
Они не стоят пятидесяти долларов.
Шпейер помрачнел.
А твоя жизнь сколько стоит?
В Техасе пять сотен, но вексель на эту сумму тебе придется дисконтировать своей задницей.
Мистер Риддл считает, что это хорошая цена.
Платит не мистер Риддл.
Он вкладывается.
Глэнтон повертел пистолет в руках, осмотрел.
Я считал, что обо всем уже договорились, настаивал Шпейер.
Ни о чем мы не договорились.
Это военный заказ. Ты такого больше не встретишь.
Пока деньги не перейдут из рук в руки, ни о чем мы не договорились.
С улицы показался отряд солдат, человек десять-двенадцать, с оружием наперевес.
Глэнтон равнодушно глянул на них.
В двери снова появилась женщина.
Сержант посмотрел на них, потом на женщину в дверях.
Приняв начальственный вид, сержант шагнул вперед. Глэнтон сплюнул. Уже подошел судья и, отведя сержанта в сторону, завел с ним разговор. Сержант доходил ему до подмышек; судья задушевно беседовал с ним и оживленно жестикулировал. Солдаты с мушкетами присели в пыли на корточки, равнодушно взирая на судью.
Не давай этому сукину сыну денег, бросил Глэнтон.
Но судья уже выводил того вперед для официального представления.
Судья переходил с ним от одного бойца к другому, сержант держался официально, а американцы вполголоса бормотали непристойности или молча качали головами. Солдаты, сидя на корточках, с тем же вялым интересом следили за каждым движением этой загадочной церемонии. Наконец судья подошел к чернокожему.
Темное сердитое лицо. Всмотревшись в него, судья притянул сержанта к себе, чтобы тому лучше было видно, и пустился в пространные разъяснения по-испански. Он обрисовал сержанту сомнительную карьеру стоявшего перед ними человека, с удивительной ловкостью чертя руками формы всевозможных путей, что сошлись в нем по высшей воле сущего – как он выразился, – подобно нитям, продетым через кольцо. Он ссылался на детей Хамовых, на потерянные колена Израилевы, цитировал из древнегреческих поэтов, оперировал суждениями антропологов о распространении народов через их рассеяние и изоляцию по причине геологического катаклизма и давал оценку обычаев разных народов относительно воздействия климата и географического расположения. Сержант выслушал все это и многое другое с огромным вниманием и, когда судья закончил, шагнул вперед и протянул руку.
Джексон не обратил на него внимания. Он смотрел на судью.
Что ты ему сказал, Холден?
Не оскорбляй его, дружище.
Что ты ему сказал?
Лицо сержанта помрачнело. Судья приобнял его за плечи и, наклонившись, что-то сказал на ухо. Сержант кивнул, отступил на шаг и отдал негру честь.
Что ты ему сказал, Холден?
Что там, откуда ты родом, не принято здороваться за руку.
До этого. Что ты сказал ему до этого?
В данном случае, улыбнулся судья, нет нужды доводить до обвиняемых факты, касающиеся их дела, ибо их деяния – понимают они это или нет – в конечном счете будут принадлежать истории. Но по соображениям верности принципам эти факты – в той мере, в какой это возможно, – должны быть изложены в присутствии третьего лица. Сержант Агилар как раз и является оным лицом, и любое проявление неуважения к исполняемым им обязанностям есть нечто вторичное по сравнению с расхождениями в том гораздо более широком протоколе, выполнения которого требует строгий план абсолютной судьбы. Природа слов материальна. Его нельзя лишить слов, которыми он обладает. Их власть выше его непонимания.
Лоб негра покрылся испариной. На виске у него запалом билась темная жилка. Отряд молча слушал судью. Кто-то ухмылялся. Полубезумный киллер из Миссури тихонько ахал, как астматик. Судья вновь повернулся к сержанту, они поговорили, потом вместе прошли к ящику, что стоял во дворе, судья показал сержанту один из пистолетов и с величайшим терпением объяснил, как он действует. Люди сержанта уже поднялись и ждали стоя. У ворот судья вложил в ладонь Агилару несколько монет, официально пожал руку каждому из его оборванцев-подчиненных, сделал комплимент насчет их военной выправки, после чего они вышли на улицу.