Кормак Маккарти – Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе (страница 13)
Ну, как знаешь.
Спроул закашлялся и сплюнул.
Ну и ладно.
Малец повернулся и зашагал по улице.
Дверные проемы были невысокие, и, входя в прохладные помещения с земляным полом, приходилось нагибаться, чтобы не задеть притолоку. Внутри – лишь спальные тюфяки, иногда – деревянный ларь для снеди. И так дом за домом. В одном – почерневший и тлеющий остов небольшого ткацкого станка. В другом – человек с натянувшейся обугленной плотью и запекшимися в глазницах глазами. Ниша в глинобитной стене с фигурками святых в кукольных нарядах, с грубо вырезанными из дерева и ярко раскрашенными лицами. Иллюстрации из старого журнала на стене, маленькая фотография какой-то королевы, карта таро – четверка кубков. Связки сушеных перцев и несколько сосудов из тыквы-горлянки. Стеклянная бутыль с травами. Снаружи – голый немощеный двор, огороженный кустами окотильо, и обрушенная круглая глиняная печь, в которой подрагивало на солнце черное свернувшееся молоко.
Он нашел глиняный кувшин с фасолью и несколько сухих лепешек, отнес их в дом в конце улочки, где еще тлели угли сгоревшей крыши, подогрел еду в золе и поел, сидя на корточках, словно дезертир, мародерствующий в развалинах брошенного города.
Когда он вернулся на площадь, Спроула там не было. На все вокруг опустилась тень. Малец пересек площадь, поднялся по каменным ступеням церкви и вошел. Спроул стоял на паперти. Из высоких окон на западной стене падали длинные контрфорсы света. Скамей в церкви не было, а на каменном полу грудами лежали тела человек сорока – со снятыми скальпами, голые, уже обглоданные, – они забаррикадировались от язычников в этом доме Божием. Прорубив дыры в крыше, дикари перестреляли их сверху, и пол усеивали стрелы – их вырывали, чтобы снять с тел одежду. Жертвенники повержены, дарохранительница разграблена, и великий спящий Бог мексиканцев изгнан из своей золотой чаши. Примитивистские образы святых в рамах висели на стенах криво, словно после землетрясения, а мертвый Христос в стеклянном гробе валялся, расколотый и оскверненный, на полу в алтаре.
Убитые лежали в огромной луже крови своего последнего причастия. Она застыла и теперь походила на пудинг, испещренный следами волков и собак, а по краям засохла и растрескалась, как бургундская керамика. Кровь растекалась по полу темными языками, заливала плитки, текла по паперти, выщербленной ногами нескольких поколений верующих, тонкой струйкой вилась по ступенькам и капала с камней среди темно-красных следов падальщиков.
Спроул обернулся и посмотрел на мальца так, словно тот мог прочитать его мысли, но малец лишь покачал головой. Мухи вились над голыми безволосыми черепами мертвецов и разгуливали по сморщенным глазным яблокам.
Пошли, сказал малец.
В умирающем свете дня они миновали площадь и зашагали по узкой улочке. В дверях лежал мертвый ребенок, на нем восседали двое грифов. Спроул махнул на них здоровой рукой, они злобно зашипели, неуклюже захлопали крыльями, но не улетели.
Они покинули деревушку с первыми лучами солнца. Из дверей домишек выскальзывали волки и растворялись на улицах в густом тумане. Беглецы держались юго-западного пути, где раньше прошли дикари. Ручеек, бегущий по песку, тополя, три белые козочки. Они пересекли брод, где рядом с недостиранным бельем лежали убитые женщины.
Весь день они ковыляли по дымящемуся шлаку
Корка луны, что висела в небе весь день, исчезла, и они продолжали свой путь по тропе через пустыню при свете звезд. Прямо над головой висели крохотные Плеяды, а по горам к северу шагала Большая Медведица.
Рука воняет, проговорил Спроул.
Что?
Рука, говорю, воняет.
Хочешь, осмотрю?
Зачем? Что ты сможешь с ней сделать?
Ну, как знаешь.
Ну и ладно.
И они побрели дальше. За ночь дважды доносилось дребезжание маленьких степных гадюк, что шевелились в чахлой поросли, и было страшно. Когда рассвело, они уже карабкались среди глинистых сланцев и твердых скальных пород под стеной темной моноклинали, на которой базальтовыми пророками стояли башни. За спиной у края дороги остались деревянные кресты в каменных пирамидах там, где когда-то встретили смерть путники. Дорога петляла меж холмов, и почерневшие от солнца беглецы еле тащились по этим «американским горкам», глазные яблоки у них воспалились, а на краю зрения мелькали красочные видения. Пробираясь через заросли окотильо и опунции, где дрожали и трескались на солнце камни – одни камни, никакой воды и песчаная тропа, – они высматривали какое-нибудь зеленое пятно, знак того, что рядом вода, но воды не было. Они поели пиньоле – поджаренных молотых зерен кукурузы, загребая их пальцами из мешка, и зашагали дальше. Через полуденный зной в сумерки, где, распластав кожаные подбородки на прохладных камнях и отгородившись от всего мира притворными улыбочками и потрескавшимися, как каменные плиты, глазами, лежали ящерицы.
На закате они вышли на вершину, и стало видно на несколько миль вокруг. Внизу перед ними простиралось огромное озеро, а вдали за неподвижной водою вставали голубые горы. В знойном воздухе дрожали тени парящего ястреба и деревьев, и ярким белым пятном на фоне голубых тенистых холмов виднелся далекий город. Они уселись и стали смотреть. Солнце укатилось за иззубренный край земли на западе. Они видели, как оно вспыхнуло за горами, озеро потемнело, и в нем растворились очертания города. Они так и заснули среди камней, лежа навзничь, как мертвые, а когда проснулись утром, и город, и деревья, и озеро исчезли. Перед ними расстилалась лишь голая пыльная равнина.
Застонав, Спроул снова сполз туда, где лежал. Малец посмотрел на него. Нижняя губа у него покрылась волдырями, рука под разодранной рубахой вспухла, а из-под потемневших пятен крови сочилась какая-то мерзость. Отвернувшись, малец оглядел долину.
Едет кто-то, сообщил он.
Спроул промолчал. Малец взглянул на него.
Правда, не вру.
Индейцы? подал голос Спроул. Да?
Не знаю. Слишком далеко.
И что будешь делать?
Не знаю.
Куда же делось озеро?
Откуда мне знать.
Но мы оба его видели.
Люди видят то, что хотят видеть.
А почему я не вижу его теперь? Я его еще как видеть хочу, черт возьми.
Малец окинул взглядом равнину.
А если индейцы? нудил Спроул.
Очень может быть.
Куда бы спрятаться?
Сухо сплюнув, малец вытер рот тылом ладони. Из-под камня выскочила ящерица, пригнулась над этим комочком пены на крохотных, задранных кверху локотках, осушила его и снова шмыгнула под камень, оставив лишь чуть заметный след на песке, который почти сразу исчез.
Они прождали весь день. Малец сделал несколько вылазок вниз в каньоны в поисках воды, но так ничего и не нашел. Все застыло в этом пустынном чистилище: двигались только хищные птицы. Вскоре после полудня внизу, на изгибах тропы, показались всадники – они поднимались в гору. Мексиканцы.
Спроул, который сидел, вытянув перед собой ноги, поднял голову. А я еще думал, сколько протянут мои старые сапоги. Иди давай, махнул рукой он. Спасайся.
Они лежали в узкой полоске тени под выступом скалы. Малец промолчал. Через час среди камней послышалось сухое цоканье подков и побрякивание сбруи. Первым обогнул острый выступ скалы и миновал горный проход большой гнедой жеребец капитана – он шел под капитанским седлом, но самого капитана на нем не было. Беглецы встали у края дороги. Загорелые и измученные палящим солнцем, всадники держались на лошадях так, словно вообще ничего не весили. Их было семь, нет, восемь. Когда они проезжали мимо – широкополые шляпы, кожаные жилеты,
Спроул с мальцом провожали их глазами. Малец крикнул им вслед, а Спроул неуклюже порысил за лошадьми.
Всадники стали клониться вперед и раскачиваться, как пьяные. Их головы мотались из стороны в сторону. Среди скал эхом раскатился грубый хохот, они повернули лошадей и с ухмылками до ушей воззрились на путников.
Всадники гоготали и хлопали друг друга по спинам. Они дали волю лошадям, и те принялись бесцельно бродить вокруг. Главный повернул к стоявшим.
При этих словах некоторые соскочили с коней и стали без зазрения совести тискать друг друга и чуть ли не рыдать. Глядя на них, главный растянул рот в ухмылке. Зубы у него были белые и массивные, как у лошади, в самый раз для подножного корма.
Чокнутые, проговорил Спроул. Просто чокнутые.
Малец поднял взгляд на главного. Воды бы попить.
Тот пришел в себя, и его лицо вытянулось.
Воды? переспросил он.
У нас воды нет, сказал Спроул.
Но, мой друг, как нет? Очень сухой здесь.
Не оборачиваясь, он протянул назад руку, и кто-то вложил в нее кожаную флягу. Главный поболтал ею и протянул вниз. Малец вытащил пробку и стал пить, оторвался, переводя дыхание, и снова припал к фляге. Главный нагнулся и постучал по ней.